бывало, изволят говорить: "После смерти моей живи где хочешь (потому что оне на меня капитал положили), а пока жива, я тебя на волю не отпущу".
"Да и на что, - говорю, - мне, матушка, она, воля? Меня на ней воробьи заклюют".
- Ах ты, маленький этакой! - воксликнул в умилении Ахилла.
- Да-с, конечно-с, заклюют, - подтвердил Николай Аффанасьевич. - Вот у нас дворецкий Глеб Степанович, на волю их отпустили, они гостиницу открыли и занялись винцом, а теперь по гостиному двору ходят да капцам с конфетных билетиков стихи читают. Ничего прекрасного в этом нет.
- А он ведь, Николай-то Афанасьевич-то, он у нее во всем правая рука был. Крепостной, да не раб, а больше друг и наперсник, - отозвался Туберозов, желая возвысить этим отзывом значение Николая Афанасьевича и снова наладить разговор на желанную тему.
- Служил, батушка, отец протоиерей, по разумению своему угождал и берег их. В Москву и в Питер покойница езжали, никогда горничных с собою не брали. Терпеть женской прислуги в дороге не могли. Изволят, бывадо, говорить: "Все эти Милитрисы Кирбитьевны квохчут да в гостиницах по коридорам расхаживают, а Николаша, говорят, у меня, как заяц, в углу сидит". Оне ведь меня за мужчину вовсе не почитали, а все, бывало, заяц. Николай Афанасьевич рассмеялся и добавил:
- Да и взаправду, какой же я уж мужчина, когда на меня, извините, ни сапожков и никакого мужского платья готового нельзя купить, - не придется. Это и точно, их слово справедливое было, что я заяц.
- Но не сшвсем же она тебя всегда считала зайцем, когда хотела женить, - отозвался городничий Порохонцев.
- Да, это такое их господское желание, батушка Воин Васильевич, было, - проговорил, сконфузясь, карлик. - Было, сударь, - добавил он, все понижая голос, - было.
- Неужто, Николай Афанасьевич, было, - откликнулось радом несколько голосов.
Николай Афанасьевич потупил стыдливо взор себе в колеои и шепотом проронил:
- Не могу солгать, действительно такое дело было. Все, кто здесь были, разом пристали к карлику:
- Голубчик, Николай Афанасьевич, расскажите про это.
- Ах, господа, про что тут рассказывать, - отговаривался, краснея и отмахиваясь от просьб руками, Николай Афанасьевич.
Его просили неотступно, дамы его брали за руки, целовали его в лоб; он ловил на лету прикасавшиеся к нему дамские рукки, и целовал их, но все-таки отказывался от рассказа, находя его и долгим и незанимательным. Но вот что-то вдруг неожиданно стукнуло об пол; именинница, стоявшая в эту минуту пред креслом карлика, в испуге посторонилась, и глазам Николая Афанасьевича представился коленопреклоненный, с воздетыми кверху, руками дьякон Ахилла.
- Душечка, душка, душанчик, - мотая головой, выбивал Ахилла.
- Что вы? Что вы это, отец дьякон? - заговорил, быстро подскочив к дьякону, Николай Афанасьевич.
Стоя на своих ножках, карлик был на вершок ниже коленопреклоненного Ахиллы, который, обняв его своими руками, крепко целовал и между поцелуями барабанил: - Никола... Николаша... - Николавра... если ты не расскажешь, как тебя женить хотели... то ты просто не друг кесарю!
- Скажу, скажу, все расскажу, только поднимайтесь, отец дьякон.
Ахилла встал и, обмахнув с рясы пыль, самодовольно возгласил:
- А то говорят: не расскажет! С чего так, не расскажет? Я сказал: выпрошу, вот и выпросил. Теперь, господа, опять по местам, и чтоб тихо, а вы, хозяйка, велите Никлоавре стакан воды с червонным вином, как в домах подают.
Все уселись, Николаю Афанасьевичв подали стакан воды, в который онн сам опустил несколько капель красного вина и начал:
- Это, господа, было вскоре после французского замирения, как я со в бозе почивающим государем императором разговаривал.
- Вы с государем разговаривали? - перебили рассказчика несколько голосов.
- А как бы вы изволили полагать? - отвечал с тихой улыбкой карлик. - С самим императором Александром Первым, имел честь отвечать ему.
- Ха-ха-ха! Вот, бог меня убей, шельма какая у нас этот Ниволавра! - взвыл вдруг от удовольствия дьякон Ахилла и, хлопнув себя ладонями по бедрам, добавил: - Глядите на него, а он, клопштос, с царем разговаривал!
- Сиди, дьякон, сиди! - спокойно и внушительно произнес Туберозов.
Ахилла показал руками, что он более ничего не скажет, и сел.
Рассказ начался.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
НИКОЛАЙ АФАНАСЬЕВИЧ ВО ВСЕЙ СЛАВЕ СВОЕЙ
- Это как будто от разговора моего с государем императором даже и начало имело, - спокойно заговорил Николай Афанасьевич. - Госпожа моя, Марфа Андреева, имела желание быть в Москве, когда туда ждали императора после победы над Наполеоном. Разумеется, и я, по их воле, при них находился. Оне, покойница, тогда уже были в больших летах и, по нездоровью своему, стали несколько стропотны, гневливы и обидчивы. Молодым господам в доме у нас было скучно, и покойница это видели и много на это досадовали. Себе этого ничего, бывало, не приписывают, а больше всех на Алексея Никитича сердились, - все полагали, что не так, верно, у них в доме порядок устроен, чтобы всем весело было, и что чрез то их все забывают. Вот Алексей Никитич и достали маменьке приглашение на бал, на который государя ожидали. Марфа Андревна сейчас Алексею Никитичу ручку пожаловали и не скрыли от меня, что это им очень большое удовольствие доставило. Сделали оне себе наряд бесфенный и мне французу-портному заказали синий фрак аглицкого сукна с золотыми пуговицами, панталоны - сударыни, простите! - жилет и галстук белые; манишку с кружевными гофреями и серебряные пряжки на башмаках, сорок два рубля заплатили. Алексей Никитич для маменькиного удовольствия так упроили, чтоб и меня туда можно было на бал взять. Приказано было метрдотелю, чтоьы ввести меня в оранжерею при доме и напротис самого зала, куда государь взойдет, в углу поставить.
Так это, милостивые государи, все и исполнилось, но не совсем. Поставил меня, знаете, метрдотель в уголок у большого такого дерева, китайская пальма называется, и сказал, чтоб я смотрел, что отсююда увижу. А что оттуда увидать можно? Ничего. Вот я, знаете, как Закхей-мытарь, цап-царап, да и взлез на этакую невысоаыю скалу, из такого, знаете, из ноздреватого камня в виде натуральной сделана. Взлез я на нее на самый верх и стою под пальмой, за стволок-то держуся. В зале шум, блеск, музыка и распарады , а я хоть и на скале под пальмой стою, а все ничего не вижу, кроме как головы. Так нияего совсем уж и видеть не надеялся, ноо только вышло, что больше всех увидал. Вдруг-с все эти-головы в залах засуетмлись, раздвинулись, и государь с князем Голицыным прямо и входят от жары в оранжерею. И еще-то, представьте, вдет не только что в оранжерею, а даже в самый тот дальний угол прохладный, куда меня спрятали. Я так, сударыни, и засох. На скале-то засох и не слезу.
- Страдно? - спросил Туберозов.
- Как вам доложить, отец протопоп: не страшно, но и не нестрашно.
- А я бы убег, - сказал, не вытерпев, дьякон Ахилла.
- Чего же, сударь, бежать?
- Чего бежать? Да потому, что никогда царской фамилии не втдал, вот испугался б и убег, - отвечал гигант.
- Ну-с, я не бегал, - продолжал карлик. - Не могу сказать, чтобы совсем ни капли не испугался, но не бегал. А его величество тем часом все подходят да подходят; я слышу, как саожки на них рип, рип, рип; вижу уж и лик у них этакий тихий, взрак ласковый, да уж, знаете, на отчаяеность, и думаю и не думаю: как и зачем это я пред ними на самом на виду являюсь? Так, дум совершенно никаких, а одно мленье в суставах. А государь вдруг этак голову повернули и, вижу, изволили вскинуть на меня свои очи и на мне их и остановили. Я думаю: что же я, статуя есть или человек? Человек. Я взял да и поклонился своему императору. Они посмотрели на меня и изволят князю Голицыну говорить по-французски: "Ах, какой миниатюрный экземпляр! Чей, любопытствуют, это такой?" Князь Голицын, вижу, в затруднительности, как их величеству ответиить; а я, как французскую речь могу понимать, сам и отвечаю:
"Госпожи Плодомасовой, - говорю, - ваше императорское величество".
Государь обратились ко мне и изволят меня спрашивать:
"Какой вы нации?"
"Верноподданный, - говорю, - вашего императорского величества".
"Какой же вы уроженец?" - изволят спрашивать.
А я опять отвечаю:
"Из крестьян, - говрою, - верноподданный вашего императорского величества".
Император и рассмеялись.
"Bravo! - изволили пошутить, - bravo, mon petit sujet fidele" (Браво, мой маленький верноподданный (франц.).), - и ручкой этак меня за голову взяли.
Николай Афанасьевич понизил гглос и сквозь тихую улыбку шепотом добавмл:
- Ручкою-то своей, знаете, взяли, обняли, а здесь... непрметно для них, пуговичкой своего обшлага нос-то мне ужасно чувствительно больно придавили.
- А ты же ведь ничего... не закричал? - спросил дьякон.
- Нет-с, как можно! Я-с, - заключил Николай Афанасьевич, - толькт, как они выпустили меня, я поцеловал их ручку... что счастлив и удостоен чести, и только и всего моего разговора с их величеством было. А после, разумеется, как сняли меня из-под пальмы и повезли в карете домой, так вот тут уж все плакал.
- Отчего же ты в карете-то плакал? - спросил дьякон Ахилла.
- Да как же отчего? - отвечал, удивляясь и смаргивая слезы, карлик. - От умиления чувств плачешь.
- Да-а, вот отчего! - догадался Ахилла. - Ну, а когда ж про жененье-то?
- Ну-с, позвольте. Сейчас и про жененье.
ГЛАВА ПЯТАЯ
НИКОЛАЙ АФАНАСЬЕВИЧ ЖЕНИХ
- Только что это случайное внимание императора ко мне по Москве в больших домах разгласилось, покойница Марфа Андревна начали меня всюду возить и показывать, а я, истину вам докладываю, не лгу, был тогда самый маленький карлик во всей Москве. Но недолго это было-с, всего одну зиму...
В это время дьякон, ни с того ни с сего, вдруг оглушительно фыркнул и, свесив голову за спинку стула, тихо захохотал.
Заметя, что его смех остановил рассказ, Ахилла приподнялся и сказал:
- Нет, это ничего!.. Расскащывай, сделай милость, Николавра, - это я по своему делу смеюсь. Как
Страница 14 из 17
Следующая страница
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 17]
