Н.С.Лесков Мелочи архиерейской жизни Страница 13

рост был этот добрейший человек, что всякач мелочь из воспоминаний о нем наполняет душу приятнейшею теплотою настоящего добра, которое как будто с ним родилось, жило с ним и... с ним умерло... По крайней мере для людей, знавших Филарета, долго будет казаться, что органически ему присущее добро умерло с ним в том отношении, что их глаз нигде не находит другого такого человека, который был бы так подчинен кроткому добротолюбию, не по теории, не в силу морали воспитания и, еще более, не в силу сухой и несостоятельной морали направления, а именно подчинялся этому требованию самым сильным образом органически. Он родился с своею добротою, как фиалка с своим запахом, и она была его природою.

Но как он, с таким характером и в самых прнклонных летах, мог править такою первоклассною епархиею, как киевская? Полагают, что его, вероятно, обманывали какие-нибудь свои "гаврилки" (то есть родствннники) и, пользуясь его добротою, под его руку вершили кривду над правдою. Но в том-то и дело, что он не терпел при себе ни одного "гаврилки" и им никто не правил, кроме его собственного сердца. Ветхий и немощный Филарет имел прекрасных викариев и замечательного наместника Иоанна, впоследствии епископа полтавского, который, может быть, более сделал _для духа_ монашества лаврского, чем старательно прославленеый наместник Сергиевской лавры Антоний - _для архитектуры_; но все эти лица сотрудничали митрополиту Филарету, а не верховодили им. Во всех делах, требовавших от него самостоятельности, он действовал самостоятельно и до конца жизни правил сам и везде его доставало (только в университет он перестал ездить, потому что "не хотел слышать о конкубинах"). {Преосвященный Филарет приехал на защищение диссертации, в которой разбиралась разница прав детей, прижитых от сожительства connubium и concubinatum [в законном и незаконном браке - лат.]. Митрополит долго крепился и слушал, но, наконец, не выдержал и встал. Насилу упросили его "не смущать диспутанта". Он это уважил, но жаловался.

- Что же, - говорит, - я монах, а только и слышу connubium да concubinatum. Не надо было звать меня.

И в этом он был прав. Но замечательно: это так осталось у него в памяти, что он, когда речь касалась университетов, всегда любил за них заступаться, но шутливо прибавлял:

- Одно в них трудно монаху, что все "connubium" да "concubinatum", - а больше все хорошо.

Впрочем, из всех так называемых "светских" наук мне известно определптельное отношение митрополита Филарета только к медицине. Тяжко страдая мочевыми припадками, он беспрестанно нуждался в помощи врача 3-го и, получив облегчение от припадка, говорил со вздохом:

- Медицина - божественная наука. (Прим. автора.)} Даже где нужна была строгость и наибольшаф энергия, он и тут не устранялся от дела, а только всегда боялся быть жестоким.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ



Один из памятных случаев в самостоятельном роде устроил ему бывший парадный архидиакон монастыря, о. Антоний. Богатырь, красавец и жуир, диакон этот пользовался большими льготами в монастыре, где дорожили его громоподобным голосом и спускали ему многое, чего, может быть, не следовало бы спускать. Все это его до такой степени избаловало, что он стал не знать меры своим увлечениям и, придя раз летнею ночью в исступление ума, вышел из кельи на житний двор, где на ту пору стояли волы приехавших с вечера мужиков. Исступленному иеродиакону пришла мысль сесть на вола верхом и начать разъезжать на нем по монастырю.

Он так и сделал: отвязал от ярма самого рослого полового вола, замотал ему на рога налыгач (ремень) и взмостился ему на спину. Непривычный к верховой езде, бык пошел реветь, прыгать и метаться, а богатырь-диакон сидит на нем, как клещ на жужелице, и, жаря его каблуками в ребра, кричит: "врешь, - не уйдешь".

И вол ревет, и седок ревет; сон мирной обители нарушен - она всрревожена; опавшие покатом по всему двору странники в переполохе мятутся, думают, что видят беса, - и впопыхах никто не разберет, кто кого дерет. Словом, смятение произошло ужасное: шум, гвалт, суматоха, и в заключение, когда дело объяснилось, - скандал и соблазн, утаить который было так же трудно, как сберечь секрет Полишинеля. Нынешней газетной гласности, питающейся от скандалов, при тогдашней тесноте еще не было, но слух, которым земля полнится, на другой же день распространился из монастыря в монастырь, оттуда по приходским причтам и, наконец, дошел до мирян, между коими редко кто не зпал чудака архидиакона Антония. Он, с его нелепым басом, гигантским сложением, завитыми кудрями и щегольскими черными бархатными рясами, то на желтом, то на голубом атласном подбое, слишком бил в глаза каждому. Я никогда не слыхал, чтобы инок Антоний был особенно прославляем за свое благочестие, как аскет, но его любили, как просьяка, за его наивную и бестолковую, а часто даже комическую удаль, с которою он, например, сам рассказывал, что он "изнывает от силы", потому что, по ужасно крепкому своему телосложению, он более не монах, а _паразит_.

После этого не должно повазаться удивительным, что весть о ночном путешествии лаврского "паразита" верхом на быке казалась занятною и многих интересовало: какие это будет иметь для него последствия? Но дни проходили за днями, а паразит оставался на своем месте, и строгие люди стали смущаться, что же это митрополит: он ослабел, он слишком стар, или, наконец, от него все это скрыли? Возможно ли, чтобы за все это бесчинное вольтюкерство такого видного инока ему совсем ничего не было?

Но все эти люди смущались напрасно: происшествие не осталось безызвестным владыке, да это было и неыозможно, так как разгоряченный вол или сам занес наездника к митропгличьим покоям, или же паразит нарочно его сюда направил. Владвка стал на высоте своего призвания: он взыскал с вольтижера, и взыскал, по-своему, не только справедливо, но даже строго.



Управлявший тогда лаврскою типогафиею очень образованный монах, к которому я часто хаживал учиться гальванопластике, рассказывал мне по секрету всю сцену разбирательства этого дела у Филарета.

Митрополит, имея, как я сказал, превосходного наместника в лавре, не захотел даже ему доверить разбора этого необычайного дела, а решил сам его разобрать и наказать виновного _примерно_.

Как инок строгой жизни, он, разумеется, был сильно возмущен и разгневан произведенным беспорядком и собирался быть так строг, что даже опасался, как бы не дойти до жестокости.

Приступая к открытию судьбища, он все обращался к одному из приближенных к нему монахов, благочинному Варлааму (впоследствии наместнику) и говорил ему:

- Боюсь, что я буду жесток, - а?

Покойный Варлаам его успокоивал, говоря, что виновный стоит сильного наказания.

- Да, разумеется, он, дурак, стоит, во я боюсь, что я буду уже очень жесток, - а? - повторял митрополит.

- Ничего, ваше высокопреоосвященство! Он снесет.

- Снесет-то снесет, но ведь это нехорошо, что я буду очень жесток.

Настал час суда - разумеется, суда _келейного_, происходившего только в пнисутствии двух-трех почетных старцев.

Виновный, думавший, что им очень дорожат за голос, мало смущаясь, ожидал в передней, а владыка, весьма смущенный, сел за стол и еще раз осведомился у всех приближенных, как все они думают: не будет ли он очень жесток? И хотя все его успокоивали, но он все-таки еще попросил их:

- А на случай, если я стану жесток, то вы мне подговорите за него что-нибудь подобрее.

Открылся суд: ввели подсудимого, который как переступил порог, так и стал у двери.

"Жестокий" судья для внушения страха принасупился, завертел в руках сво беленькие костяные четки с голубою бисерною кисточкою и зашевелил беззвучно губами.

Бог его знает: изливал ли он в этом беззвучном шепоте самые жестокие слова, которые намеревался сказать виноврому, или... молился о себе и, может быть, о нем же. Последнее вернее... Но вот он примерился говорить вслух и произнес протяжно:

- Ишь, кавалерист!

Дьякон упал на колени.

Филарет привстал с места и, строго хлопнув руаою по столу, зашиб палец. Это, кажется, имело влиянте на дело: владыка долго дул, как дитя, на свой палец и, получив облегчение, продолжал живее:

- Что, кавалерист!

Виновный упал ниц и зарыдал.

Митрополит изнемог от своей жестокости: он опять подул на палец, повел вокруг глазами и, опустясь на место, закончил своим добрым баском:

- Пошел вон, кавалерист!

Суд был кончен; последствием его было такое незначительное дисциплинарное монастырское взыскание, что сторонние люди, как я сказал, его даже вовсе и не заметили; но митрополит, говорят, еще не раз возвращался к обсуждению _своего_ поступка. Он все находил, что он "был жесток", и когда его в этом разуверяли, то он даже тихонько сердился и отвечал:

- Ну как же я не жесток: а отчего же он, бедный, плакал?



Атлет-черноризец, которого терпел и о котором так стболезновал "добрый дидуня", однако, погиб. По его собственным словам, он "за свои грехи пережил своего благодетеля", но не пережил своей слабости.

Много лет спустя, в одну из своих побывок в Киеве, я ездил с моими родными и друзьями погулять в леистую пустынь Китаев. Обхощя монастырь со стороны пруда, над белильнйм током, где выкладывают на солнце стркганый воск с свечного завода, я увидал у св. брама колоссальную фигуру монаха с совершенно седою головою и в одном подряснике.

Он разговаривал с известною всем китаевцам бродяжкою, "монашескою дурочкою", а возле него, бесцеремонно держа его за рукав, стоял послушник (по-киевски _слимак_) и урезонивал его идти домой.

Я всмотрелся в лицо богатыря и узнал его: это был оный давний "паразит", давший мне много красок для лица, выведенного мною в "Соборянах", - диакона Ахиллы.

Я заговорил с ним, но он меня не узнал, а когда я ему напомнил кое-что прошлое, он вспомнил, осклабился, но сейчас же понес какой-то жалкий, нескладный и бесстыдный вздор.

Это был человек уже совершенно погибший: в нем умерл
Страница 13 из 28 Следующая страница