Н.С.Лесков Мелочи архиерейской жизни Страница 14

о все человеческое - все, кроме того, что не умирает в душе даже самого падшего человека: он сохранил редкую способность - _добро помнить_.

При одном имени покойного Филарета он весь съежился, как одержимый, и, страшно стукнув себя своим могучим кулачищем в самое темя, закричал:

- Подлец я, подлец! я огорчал его, моего батьку! - и с этим он так ужасно зарыдал, что слимак, сочтя это неприличным, повернул его за плечи к браме, пихнул в калитку и сказал:

- Уже годи, идить до дому. Це у в вас опьять водка плачет.

Паразит пошел: крепость его, видно, уже ослабела, и он привык повиноваться, но плакала в нем, мне кажется, все-таки _не одна водка_.



Но возможен вопрос: где же доказательство, что добряк Филарет не портил служебнгго дела своею младенческою простотою и правил епархиею не хуже самых непростых?

Доказательства есть, хотя их надо взять не из сухих цифр официального отчета, а из живых сравнений, как говорится, "_от противного_".

Что оставил митрополит Филарет в наследие своим наступникам? Сплошное, одноверное население, самым трогательным образом любившее своего "старесенького дидусю", и обители, в которых набожные люди осязали дух схимника Парфения - этого неразгаданноно человека, тихая слава которого была равна его смирению, даже превосходившему смирение его владыки.

Митрополит Исидор правил киевскою епархиею недолго, так что его управление не для чего и сравнивать; но отличавшийся "признанным тактом" митрополит Арсений управлял ею много лет, и наследие, переданное им митрополиту Филофею, замечательно. Он оставил епархию расторгнутою чуждым учением (штундою), с которым борьба трудна, а исэод ее неизвестен. Из иноков же времени Арсения самою широкою известностию пользовался на всю Русь распубликованный племянник его высокопреосвященства, архимандрит Мельхиседек, которого митрополит Арсений поставил начальником монастыря, имевшего несчастие долго скрывать в своих стенах возмутительные бесчинства этого до мозга костей развращенного насильника. Деяния этого срамника и дебошира, позорившего русскую церковь, закончились тем, что он утоеул, катаясь с женщинами. Старик Днепр был исполнителем суда божия: он опрокинул ладью, в которой носилось оставленное митрополиту Арсением гулевое сокровище, и только тут и Мельхиседек и его спутницы "погибрша аки обре". Так Суд божий поправил грехи бессудия, хранившего этого "гаврилку" на соблазн лююдям, из коих многие от одного этого бесстыдного видения спешили перебегать в тихую штунду.

Какой урок всем, имеющим при себе таких "гаврилок", которые приносят видимое бесславие церкви! Подвергать ее всем ударам, в изобилии паюающим на нее за этих "гаврилок", - значит не любиь ее или по крайней мере не дорожить ее спокойствием более, чем спокойствием своего "гаврилки".

Митрополит Филарет Амфитеатров ничего в этом роде дурного не остасил церкви, а оставил совершенно иное: он завещал ей "дитя своего сердца" (племянника) преосвященного Антония, почившего архиепископа казанского, у которого, может бырь, и были свои недостатки, но который тем не менее, конечно небезосновательно, пользовался уважннием и любовью очень многих людей в России, ожидавших от него больших услуг церкви. Но он так и умер _не в фаворе_.

А посему можно думать, что Русь судит о церковном правительстве митрополита Филарета Амфитеатрова правильно: она держится в этом слов своего божественного учителя: "_дерево узнается по плодам_" (Мф. XII, 33).



Не мне одному, а многим давно кажется удивительным, почему так много говорится об "истинном монашестве" митрополита Филарета московского и при этом _никогда_ не упоминается об _истиннейшем_ монахе Филарете киевском. {Строки эти были уже набраны, корда на страницах журнала "Русский архив" появились бесценные изветия, восполняющие нравственный облик митрополита Филарета Амфитеатрова и характеризующие отношения к нему императора Николая Павловича.

Когда возобновляли великую церковь Киево-Печерской лауры, местные художники закрыли старинные фрески новою живописью масляными красками. Это считалось и тогда преступлением, а потому была назначена комиссия, и синод постановил митрополиту Филарету сделать выговор. Государь написал на докладе: "Оставить старика в покое; мы и так ему насолили".

В первый за тем приезд государя в лавру митрополит Филарет после обычного молебствия, указав на группу чернецов, сказал:

- Вот, ваше величество, художники, расписывавшие храм.

- Кто их учил? - спросил государь.

- Матерь божия, - отвечал простодушно владыка.

- А! в таком случае и говорить, нечего, - заметил император.

Судя по времени, к которому относится этот рассказ, нельзя сомневаться, что в числе художников, получивших непосредственные уроки от матери божией, был представлен и знаменитый отец Иринарх, написавший "на одно лицо" всех киевских святых. (Прим. автора.)} Не дерзая ни одного слова сказать против первого, я все-тааи имею право сожалеть, что его монашество как будто совсем застилает того, кого еще при жизни звали не иначе, как "_наш ангел_". Вся жизнь митрополита Филарета Амфитеатрова может быть поистине названа _самою монашескою_ в самом наилучшем понятии этого слоса... Но, кажется, и об этих высоких людях надо сказать то, что Сократ сказал о женщинах, то есть что "лучше всех из них та, о которой нечего рассказывать", - или по крайней мере нечего рассказывать в апологиях, а достаточно вспомнить ненастным вечером, у домашнего очага, где тело согревается ооньком, а душа тихою беседою _о добром человеке_.

Память подобных людей часто не имеет места в истории, но зато она легко перехрдит в _жития_ - эти священные саги, которые благоговейно хранит и _чтит_ память народа.



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ



От милостивого Филарета киевского перейдем к другому, тоже очень доброму старцу, епископу Н<еофи>ту. Этот был в ином - гораздо, бол ее веселом роде, но тоже чрезвычайно прост, а ори всем этом правил епархиею так, что оставил ее своему наступнику ничуть н ехуже иных прочих.



В отдаленной восточной епархии, где недавно "окончил жизнь свою смертию" пр. H-т, находятся большие имения г-на N., очень богатого и чрезвычйно набожного человека, устиоившего себе житницу от винных операций. {Известный автор сочинения о том, каким святым в каковых случаях надо молиться, пермский прттоиерей Евгений Попов напечатал, будто весь наступающий рассказ, конечно очень несправедливый, касается одного _пермского_ епископа и _пермского_ же помещика г-на П. Д. Дягилева. Пусть это так и остается, как постарался выяснить правдивый протоиерей Евгений Попов. (Прим. автора.)} Набожность г-на N. тка велика, что близкие люди этого праведника, не будучи в состоянии оценить это настроение, готовы были принять ее за требующую лечения манию. Это, впрочем, кажется было необходимо потому, что г-н N. хотел _все_ нажитое с русского народа отдать в жертву монастырям и таким способом примириться с богом и "спасти души детей своих нишетою". Монахи обещали ему все это устроить и работали около этоого человека очень сильно, но чиновники все-таки их пересилили и устроили ограничение прав N. раздаривать святым отцам то, что годится еще собственным детям.

Иноческое фанатизирование довело этого человека до того, что он совсем очудачел. Он не только "целоденно молился", но даже спал в какой-то освященной "срачице", опоясанный пояском с мощей св. Митрофана, в рукавичказ св. Варвары и в шапочке Иоанна Многострадального, а проснувшись, занимался химией: дробил "херувимский ладан" из пещеры гроба и гомеопатически рассиропливал св. елей и воду для раздачи несчастным.

Эти благочевтивые занятия, однако, ему тоже былм вменены в вину и отнесены к научению монашескому, хотя, может быть, химик получил пристрастие к подобным занятиям гораздо ранее. Таким этот замечательный человек остался до смерти: он был строитель церквей, постник и ненасытный любитель странников, монахов, а наипаче чтитель архиереев, с которыми неустанно искал сближения - желая от них _освятиться_. Когда он долго не сподоблялся архиерейского благословения натурою, он испрашивал оного письменно. В одширных поместьях N., соединенных в той же отдаленной глухой местности, при нем всегда водились "пустынники", которых он скрывал от нескромных очей мира и особенно от полицейских властей. Это разведение и сбережение пустынников обходилось дорого, и вдобавок N. немало претерпевал от них и за них, так как они порою по искушению попадались в делах непустыннических. В собственных селах N. были самые лучшие церкви, в которых всегда все было в исправности: чистота, порядок, книжный обиход, утварь и ризница- словом, все благолепие в велелепии. А в селе, где жил сам N., "храм сиял", при нем два штата и ежедневное служение, которое измученные г-ном N. священнослужители называют "бесчеловечным", оттого что при нем не присутствовало _ни одного человека_. Таков был устав благочестивого владельца, которому, коннчно, не смел и подумать возражать вполне от него зависимый причт духовенства.

К лицам белого духовенства N. был строг до немилосердия и докучлив более, чем покойный Андрей Николаевич Муравьев, которого, как известно, звали в шутку то "несостоявшимся обер-прокурором", то "генерал-инспектором пономарства". Впрочем, при огромном их сходстве по ревности к храму и по лютости к храмовым служителям, они совсем не похожи друг на друга в том отношении, что покойный Андрей Николаевич был знаток церковных уставов и порядков и мог в них наставить иного настоятеля, а у г. N. такого знания не было. Кроме познаний в химии и гомеопатических делениях освященных твердых тел и жидкостей, он во всем церковном уставе был человек темный, и оттого у него не было той решительности и смелости, которыми бвл одержим А. Н. Муравьев, дерзавший произносить осуждение не только священникам и священноинокам, но далее преосвященнейшим владыкам и всему их святейшему собору. N. не был повинен в таких знаниях, но зато он не виноват и в продерзостях, за кои А. Н. Муравьев, вероятно, порядком
Страница 14 из 28 Следующая страница