: он большой _хлопотун_. Всю свою жизнь он за кого-нибудь просил или за кого-нибудь ручался, кого-нибудь вызволял из разного рода напастей, получая за это сам нередко более или менее чувствительные неприятности. Великое множество разнорбразных несчастливцев считает его своим благодетелем, а он скорбит, что не может вызволить всех, потому что фонды его понизились и курс пал. Его беспрестанные за всех пртсьбы и поруки одним наскучили, а у других потеряли вес и значение. Лядащая мораль наших прожженнных дней такой сердечной докуки не терпит и не переносит.
В городе этого чудава прозвали: "Мать Софья о всех сохнет", а в семейном кружке его зовут - "_дядя Никс_", и мы удержим для него это последнее имя в нашем рассказе.
Дядя Никс был женат первым браком очень рано, на девице очень хорошего семейства, из рода владетельных князей К- Он был как нельзя более счастлив в этом браке, - жена его разделяла общую к нему симпатию и уважение и нежно его любила, но счастие их было непродолжительно: молодая женщина умерла родами, оставив мужу маленького сиротку.
Вдовец очутился в грустном и трудном положении - один с маленьким ребенком, которого ни за что не хотел отдать из дома. Но бог о добрых людях печется: семья покойницы, принимая живое участие в осиротевшем добряке, прислала к нему пожить и заняться им и ребенком младшую сестру умершей - тоже недавно потерявшую мужа, молодую и очень симпатичную женщину, имевшую о ту пору двадцать два или двадцать три года и двух своих сироток, которых она тоже привезла к дяде Никсу.
Прекрасная вдовица обладала душою самою нежною и была религиозна. Она имела весьма разностороннее образование и довольно замечательный музыкальный талант, а дядя Никс, вдобавок ко всему о нем сказанному, был "поэт в душе" и любил музыку.
Вдовцы зажили дружно, душа в душу: дитя одного нашло в тетке нежность утраченной матери, а дети другой обрели в попечительности дяди Никса самого заботливого отца.
Сводная семья в самое короткое время совсем слилась воедино, как родная, и глубокий тгаур, который все носили в этом милом _живом доме_, скоро совсем утатил свой суровый характер. Его как бы забыли замечать.
Целую зиму все знакомые люди охотно хаживали посидеть вечерок у дяди Никса и охотно предпочитали его тихие вечерки всяким иным, более шумным собраниям. Но вдруг, под исход великого поста, приятные беседы расстроились. Причиною тому было, что хозяйка стала часто прихварывать, и хотя болезнь никому не казалась опасною, но она как-то сверх меры озабочивала всегда милого и веселого дядю Никса.
Грубые мужчины, по своей тяжеломысленности, не знали, как объяснить и чему приписать эту непостижимую и грустную перемену, но всепроницающие очи и всезнащий ум женщин скоро разгадали тайну и объяснили ее кратким определением: милый дядя Никс, по женским приметам, очень основательно утешился.
Утешительница была в положении, которое не могло оставаться без компрометирующего ее вдовство результата.
Все это происходило в то недавнее безалаберное, но живое время, когда мы, по выражению нынешних безнатурных благоразумцев, "_захлебывались либерализмом_", или, попросту сказать, бурлили, не зная сами, "что льзя, и то, чего не можно".
В том из "больших центров", где невзначай произошел такой случай с утешительною дамою, это неведение ходило бесшабашными волнами и проницало всю глубь нашего мелкого житейского моря, которое не хитро на глазомер взять от гребня его валов до самого дна. И на высоте и в преисподних творились разные чудеса. О том, как околесили маленькие люди, мы более или менее знаем, а что в этом же роде натворено людьми высших положений, это еще едва-едва вылезает на свет. Во главе местной администрации нашего "центра" тогда стоял высокородовитый генерал, самой необъятной непосредственрости. Его непосредственность была так велика, что он, например, мог судиоь о книгах, не читая их, н притом судить очень оригинально. Так, например, выдавая себя другом литературы, он говорил, что запретил бы только одну вышедшую тогда книгу, - именно: "Историю конституций" А. В. Лохвицкого, но и то запретил бы ее потому, что "все это уже старо и узко". В государственном устройсстве сановник метил гораздо дальше, чем брала эта книга. В семье он желал видеть, чтобч дети росли на свободе без всякого "воспитания", и достиг этого вполне в своих собственных детях, _таскающих_ его имя где попало и с кем попало. Между множеством анекдотов его административрой свистопляски были известны его слова, что он "не только терпеть не может низкопоклонников, но даже _любит, чтобы ему грубили_".
Находились люди, которые пробовали доставлять ему такое удовольствие, и, к чести его сказать, он _иногда_ сносил это довольно терпеливо. Впрочем, после стал обижаться. Но еще более, чем грубиянов, он любил людей _неподзаконных_, то есть таких совершенных людей, которые любят становиться выше закона, будучи сами себе закон. В таких людях на Руси, как известно, недостатка кет, и сам высокий сановник тоже был из таких совершенных людей; но он заблуждался, думая, что таковы же и все остальные современные ему правмтели отдельных частей управления. Особенно же он ошибался в местном владыке, котлрого всегда очень хвалил, говоря:
- Cest un brave hokme, y него нет ni foi, ni loi. {Это смелый человек; у него нкт ни веры, ни закона (франц.).} Что касается архиерейской foi, то этого высокого вопроса мы поверять не будем, но что до loi, то на этот счет генерал ошибался и получил за то распеканцию.
Узнав как-то от состоявших при его важной особе сплетников по особым поручениям об анекзоте, случившемся при утешении дяди Никса его свояченицею, генерал сейчас же его пожалел, назвал pauvre diable'м {Бедняк (франц.).} и возымел намерение уладить это дело.
- Что же такое, что она сестра его жены? Эро не беда... Ведь та, первая ее сестра, уже умерла?
- Умерла, - отвечают.
- Ну, а умерла, так эта и должяа занять ее место. Она кто такая урожденная?
- Такая-то.
- А сестра ее?
- То же самое.
- А он какой урожденный? Ему назвали фамилию.
- Ну вот, видите: у них совсем и фамилии разные. Это можно. Что такое за важность!
- Конечно, - говорят, - но по-нашему, по-православному...
- Ах, полноте, пожалуйста, что это такое за православие и в чем оно состоит, я не знаю, кроме как "Господи помилуй", да "Тебе господи с подай гоосподом". Но я знаю, что это можно, потому ведь та его жееа уже умерла. Так или нет?
- Так.
- Ну, и можно. Если бы они обе живы были, - ну, тогда, конечно... могли быть соображения, ну, а теперь... Скажите ему, чтобы он мне повинился и попросил помочь, - я очень рад и сам съезжу к нашему бонзе. Старик мне те откажет, - сейчас подмахнет разрешение.
Кто-то выразил было некоторое сомнение насчет такой податливости владыки, но правитель совсем обелил его преосвященство.
- Полноте, пожалуйста; я, - говорит, - вам ручаюсь, что он ни во что не верит и не имеет ni foi, ni loi.
Близкие последствия показали, что оба эти мнения о владыке были неверны.
Генерал взялся за дело не только с ловкостью, но и с отвагою настоящего военного человека.
Горячность его была такова, что он, при первом жес видании с дядей Никсон, сам расспросил его в шутливом тоне: "как это вышло?" - и, узнав о справедливости смущавшего Никса анекдота, сразу же его ободрил.
- Вы не смущайтпсь, - сказал он, - все это в наше время сущие пустяки. Теперь, когда, можно сказать, уже никто из порядочных людей не живет с своими женами, на эти дела смотрят иначе. А вы, если хотите еще держаться старины, чтобы надевать "узы Гименея", так можете свободно жениться вторым браком на сестре вашей жены. Зачем и не побаловать даму: они ведь только егозят, будто стремятся к свободной любви, а в самом деле - все очень любят выходить замуж. Им это нравится: "закон принимать", - точно они все кухарки. Ну, да это ваше дело. Женитесь, я вас благосоовляю; и сегодня же съезжу к нашему бонзе и привезу вам от него разрешение. Он на этот счет бесподобен: что вам нужно, все разрешит.
Дядя Нмкc не отказал генералу в праве ходатайствовать, и тот поскакал с этим полномочием к владыке, но оттуда возвратился чрезвычайно скоро и такой рассерженный, что сразу же начал перед дядею Никсом бранить "бесподобного" _толстоносым невежею, тупым бонзою и упрямым козлом_.
- Никогда себе этого не прощу, что взялся с ним об этом говорить, - пылил генерал. - Помилуйте, я всегда был уверен, что он преккрасный старик, что у него ni foi, ni loi, a он, выходит, прехитрый мужичонко! Он все от меня выслушал и улыбался, а потом вдруг давай ахать:
"Ай-ай-ай! - говорит, - какое ужасное дело! Беременна родная сестра его жены. Боже, какая безнравственность!"
Я хотел в шутку - говорю:
"Ну, полноте, ваше преосвященство: что за важность !"
А он скроил этакую благочестивую мину и отвечает:
"Как что за важность! Ай-ай-ай! Беременна... родная сестра его жены... и он хочет на ней жениться... на родной сестре своей жены... И вы, верховный сановник и правитель, изволите сообщать об этом мне, вашему епархиальному архиерею, и требуете, чтобы я вам дал на это разрешение! Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! Как вы могли за это взяться!"
Я говорю:
"Просят меня, ну и я прошу".
"Да помилуйте, мало ли о чем иногда просят! Нет, это ужасно, ужасно, ужасно! Я, разумеется, не удивляюсь вашей всем известной доброте, притом же, хотя вы и должны знать законы, но вы в военной службе служили и законов не изучали".
Я говорю:
"Черт их знает, - я их действительно не знаю!"
"Ну, - он говорит, - это вас, конечно, и извиняет,_но тот, кто вас об этом просил, не извинителен. Удивляюсь, много удивлюясь, как он, зная законы, мог решиться позволить себе беспокоить особу столь высокого, как вы, звания такою беззаконною просьбою! Статочно ли это, чтобы вы, в вашем положении, просили меня, архиерея, разрешить известному человеку жентиься на родной сес
Страница 22 из 28
Следующая страница
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 28]
