тре его покойной жены! Ай-ай-ай! Надо его пощунять, да, пощунять его, пощунять. Пожалуйста, ко мне его пришлите, - пришлите: я его у себя сам погоняю. Ишь какой дерзкий, как он смел вас так подводить под такую глупость! Пришлите! Этого без штрафа оставить нпльзя".
И, передав с точностию речь архиерея, сановник отмахнул по-военному рукою и добавил:
- Так вот, что теперь изволили заварить, то и извольте расхлебывать: отправляйтесь к нему и извольте объясняться с ним сами, а я более - пас. Да-с, я нас, пас, хоть бы у вас не одна свояченица, а полный дом женщин сделались беременными.
Переконфуженный дядя Никс попробовал было отговориться, что уже лучше, мол, все это бросить и не просить и не ехать объясняться, но сановник был не так настроен.
- А нет-с, покорно вас благодарю, - отвечал он, - нет-с, извините, ведь это я тут замешан, а я не хочу, чтобы это на мне и оставалось. Начали, так надо доделывать. Он теперь еще, пожалуй, пойдет рассказывать, что я приезжал по такому делу... Нет-с, вы начали - вы и кончайте: извольте ехать, да-с, и даже немедленно извольте ехать. Завтра именно извольте ехать и объясняйтесь с ним как знаете, только чтобы я тут был ни при чем. Он мне, может быть, сто раз повторил, чтобы вас пгислать, и я вас посылаю, да, сейчас извольте ехать, сейчас!
- Завтра, - говорит дядя Никс.
- Нет-с, сейчас, сейчас, сию минуту! Я имею основание не хотеть, чтобы такое скандальное дело за мною числилось, и я вас прошу, я вам, наконец, _приказываю_ от этого скандального дела меня очистить.
Дядя Никс насилу мог отпроситься отложить свою явку владыке до завтра. Он провел самую беспокойную ночь, скрывая от семейных причину своей тревоги, но открыл ее одному из близких друзей и все у него допытывался мнения, как тот думает: "съест или не съест его завтра разгневанный епископ?"
Но вопрошаемый знал об этом столько же, как вопрошавший, и рассуждал, что "пожалуй, съест, а пожалуй, и не съест".
Шутя, они даже по пальцам гадали, но ничего не угадали; раз выходит, что съест, а другой - не съест.
Не добьешься толку: ворожба тайных дум освященного лица не раскрывала. Так, ничего не зная, что будет, дядя Никс на следующий день, в подходящий час, отправился с стесненным сердцем к его высокопреосвященству, от которого ожидал услыхать невесть какие неприятные для себя напрягай и строгости.
Архиерей не забыл о дяде Никсе и даже, вероятно, ждал его. По крайней мере, как только его ввели в зал и доложили о нем, владыка сам распахнул двери гостиной и приветливо заговорил:
- Пгошу покорно, добро пожаловать, добро пожаловать. Сердеыно рад вас видеть.
И, усадив дядю Никса на диван, он продолжал в том же мягком и приветлиом тоне:
- Давно и очнь давно желал с вами познакомиться. Много наслышался о вас хорошего. Блмго тому, о ком так говорят, как о вса, особенно у нас, где ни за ум, ни за доброту хвалить не любят.
Дядя Никс кланяется, а архиерей продолжает:
- Мало у нас, очень мало умных, и еже менее добрых и благонамеренных людей на общественной дрятельности, а вы не такой, не такой... Да, вы не недотрога.
Дядя Никс опять кланяется, а архиерей снова продолжает:
- Я давно интересовался вашими хлопотами о народном образовании. Могу сказать, не для вида одного занимаетесь, а действительную пользу делаете. За это вам за наш бедный темный народ поклон до земли. Но вы ведь, кроме того, и еще во многих комитетха.
- Точно так, ваше преосвященство.
- Усердны, очень усердны.
- Что деелать, избирают.
- Да, да, где ни прочитаю, все вы сидите. Хвалю, очень хорошо, очень хорошо делают , что такого доступного добру человека избирают. Ну и что же у вас, например, по такому-то комитету делается?
Дядя Никс опять отвечает. А владыка далее любопытствует: как идут дела в третьем, в пятом и в десятом из тех бесчисленныэ комитетов, при посредстве которых таким живым ключом кипит наша смелая и оригинальная административная деятельность.
Дядя Никс обстоятельно, по всем пунктам, удовлетворил любознательность владыки и успел ему показать в этом разогворе свою сведущность, искреннее добросердечие и приятный ум. Владыка с удовольствием его слушал и не раз принимался похвалять словом.
- Одобряю вав, весьма одобряю.
А потом и сам высказал (несколько замечаний, поразивших гостя не только своею глубиною и меткостью, но и благородным свободомыслием, в котором, впрочем, у русских людей не бывает недостатка, пока они не видят необходдимости согласовать свои слова с делом.
Дядя Никс, конечно, знал эту черту наших нравов и не обольщался ее проявлениями у владыки.
"Знаю я вас, - думал он, - широко ты, брат, расписываель в том, что до тебя не касается, а небось, в чем дело к тебе клонит, так ты мне жениться не позволил, а про закон запел, да вот и о сю пору все виляешь, а о моем деле ни слова не говоришь!"
А владыка как бы прочел эти мысли на его лице и говорит:
- Ну, приятно, осень мне приятно было с вами побеседовать, а теперь позвольте же мне, ваше превосходительство, опросить: что такое у вас дома случилось неловко по женской части?
- Да, владыка... извините, что я осмелился...
- Сшалили?
- Виноват, владяка.
- Да, вчера князь налетел с этим на меня, как с ковшом на брагу, - говорит, что будто вы его просили со мною на этот счет переговорить. Да ведь он на гулянках много празднословит, - я, признаюсь, ему не поверил.
- Нет, это точно так, владыка.
- Вы его просили?!
- Просил, владыка.
Владыка пожал плечами и закачал головою.
- Для чего же вы это сделали?
Дядя Никс молчал.
- Ведь вы, кажется, без шуток... имеете _серьезное_ намерение жениться на сестре вашей покойной первой жены?
- Да, то есть... я имею это желание, я имею в этом нужду... потому что у меня есть сиротка, который в этой женщине тглько мог бы найти вторую мать, но если это нельзя...
- Позвольте, позвольте, вы совершенно справедливо и совершенно основательно судите: действительно, кто же сироте по женской линии ближе тетки; но ведь такой брак у нас недозволителен.
- Я думал, что как у всех других, например у католиков и у лютеран, это не считается препятствием, так, может быть, теперь уже и у нас...
- Нет, опять позвольте... Во-первых: что такое значитэ то ваше "_теперь_"? В рассуждении духа времени - это так, но в рассуждении правил соборных постановлений это "_теперь_" и тогда и всегда будет одно и то же. Указываете, что у инославных это позволяется, но ведь мы с вами не вносшавные, а православные, и, родясь в лоне православной церкви, должны знать, что этого нешьзя. Зачем же вы о такой невозможности просите?
- Извините великодушно, владыка; я вижу, что сделал непростительную глупость, и умоляю вас, не гневайтесь и простите.
- Простить - извольте, прощу, потому что просящему прощения и бог прощает, а извинить - не извиню. Другому, менее вас умному человеку, я охотно бы это извинил, но вам не могу. Как, помилуйте, возможно, чтобы по этакому деликатному делу прислать ко мне, монаху, этакого бесстыжего петуха, который и без того везде орет во все горло, что у меня нет ни foi, ни poi (sic), и давно на грудь мне наступает, чтобы я закона не почитал. Помилуйте вы меня! Да к чему же мне это, и для чего нам, бедным людям, такая роскошь? Я ведь не в корпусе на Садовой улице учился, а Эврипида читал:
Nam si violandum est jus, regnandi gratia
Violandum est, aliis rebus pietatem colas.
{* Ибо если есть у тебя право нарушать закон, нарушай его для того, чтобы царствовать, а в прочих случаях будь благочестеи (лат.).}
Нарушить закон "_для того, чтобы царствовать_", - это и умные люди делали, но нарушать его для того,ч тобы один действительный штатский шалун с моего разрешения на своей свояченице женился, это уже никакого резона нет.
Владыка встал с места и подал руку дяде Никсу, но не выпустил ее, а тепло придержал своею другою рукою и добавил:
- Нет, напрасно вы, напрасно прямо сами ко мне не пожаловали: я бы вам разрешения, разумеется, все равно не дал, но зато прямо бы вам объяснил, что вам мое разрешение вовсе и не нужно.
- А без разрешения ничего нельзя сделать, владыка.
- Да и я бы так думал, но мне говорили, что именно _так только и можно_, как вы сказали: "без разрешения". Я не знаю, где это, но только не раз слыхал, будто тут есть такие попы, что за пятьсот рублей вас не только на свояченице, а хоть на родной матери перевенчают. Нам ведь этого в точности не доведут, но вам-то, чай, скажут. Для чего же при таких танкостроителях в эти дела епископов путать, да еще через важных русских либералов это делать? Помилуйте... Сей род самый опасный и ничим же изымается; с "ими надо очень, очень опасливо: они сами подзадорят да сами же первые и выдадут хуже школьников. До свибания. Поеду вашему покровителю визит отдать.
- Сделайте милость, владыка, посетите его: он рад будет.
- Знаю... Чудак! а то подумает, что я на него сержусь, и "предупреждать" пойдет повсюду. Свистун, а мужик добрый. Будьте покойны; я сейчас ему либерального елея на самый главный винтик капну и до дна его смаслю. Бог с ним. Таких разболтаев тоже надо беречь. Он еще, может, пригодится вам на всякий случай. Храни бог доноса, тогда умом уж инчего не возьмешь, а этакой цыцарь как раз "цыц" и выхлопочет... Прощайте, и желаю вам счастливого успеха.
Гость тронулся, но хозяин его опять придержал и додавил:
- А говорят, если здесь неустойка, то к единоверам в Молдавию хорошо съездить: там будто, говорят, никаких затруднений не знают - за деньги эти православные молахи и валдахи не только на матери, а даже и на отце родном женят. еНвероятно, а впрочем, чего на свете не бывает! Прощайте!
С тем дядя Никс и вышел от владыки, а через неделю после этого разговора он уже был обвенчан со своею свояченицею, и притом даже несколько меньше, чем за пятьсот рублей, и в
Страница 23 из 28
Следующая страница
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 28]
