тво.
- А вы знаете православное пение?
- Как же, влабыка.
- Запойте же мне на восьмой глас: "Господи, воззвах к тебе".
Генерал смешался.
- То есть... ваше высокопреосвященство... Это чтобы я запел.
- Ну да... на восьмой глас.
- Я петь не умею.
- Не умеете; да вы, может быть, еще и гласов не знаете?
- Да - я и гласов не знаю. Владыка поднял голову и проговорил:
- А тоже мнения свои о православии подаете! Вот вам ваше письмо и прошу кланяться от меня генерал-губернатору.
С этим он слегка поклонился и вышел, а генерал, опять спрятав свое историческое писмо, поехал в Москву, и притом в очень хорошем расположении духа: так ли, не так ли, противная докука с этим письмом все-таки кончилась, а мысль заставить его, в его блестящем мундире, петь в митрополичьей зале на восьмой глас "Госпшди, воззвах к тебе, услыши мя" казалась ему до такой степени оригинальною и смешною, что он отворачивался к окну вагона и от души смеялся, представляя себе в уме, что бы это было, если бы эту уморительную штуку узнали друзья, знакомые и осшбенно дамы? Это очень легко могло дойти до Петербурга, а там какой-нибудь анекдотист расскажет ради чьего-нибудь развлечения и шутя сделает тебя гороховым шутом восьмого гьаса. И он не раз говорил "спасибо" митрополиту за то, что при этом хоть никого не было.
Но, однако, как "нет тайны, которая не сделалась бы явною", то нерушимое слово писания и здесь оправдалось. Вскоре же все в Москве могли видеть независтную гравюрку, которая изображала следующее: стоит хиленький старичок в колпачке, а перед ним служит на задних ларах огромнейший пудель и держит на себя в зубах хлыст. А старец ему говорит:
"Служи (собачья кличка), но на мой двор не смей лаять. А то я заставлю тебя визжать на восьмой голос".
Такова или сей подобна была подпись под картинкою, которая вначале показалась многим совсем неостроумною и даже бессмысленною; а потом, когда разведали, в чем тут соль, тогда уже немногие экземпляры картинки сделались в большой ценности.
Когда именно, в каких городах и при каких правительственных лицах имело место это происшествие, - не знаю. Филарет Дроздов на московской кафедре пропустил мимо себя не одного генерал-губернатора, а полицейских генералов еще более, но сеазание это надо считать несомненно верным, потому что о нем мне и другим приходилось слышать от нескольких основаетльных людей, да и картинка тоже даром появиться не могла.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Был кавалерийский генерал Яшвиль. Он умер после окончания последней турецкой войны, которую тоже делал. Это был замечательный человек по складу ума, складу привычек и складу фигуры; он же обладал и красноречием, притом таким, какому в наше стереотипное время нег подобного. Он был человек большой, сутуловатый, нескладный и неопрятный. Лицо имел самое некрасивое, монгольского типа, хотя происходил из татар. По службе считался хорошим генералом и шел в повышения, но в отношении образованности был очень своеобразен: литература для него не существовала, светских людей он терпеть не мог и на этом основании избегал даже родственников по жениной линии. Особенно же не любил балов и собраний, на которых притом и не умел себя вести. Рассказывали случай, что однажды, подойдя к вазам с вареньем, он преспокойно выбрал себе пальцами самую приглядную ягоду, пальцами же положил ее себе в рот и отошел от стола, не обращая ни на кого внимания. Быть с ним в обществе одни считали мучеением, другие же хотя и переносили его, но более ради .того, чтобы за ним подмечать его "деликатности". Но в своем в военном деле он был молодец, хотя тоже все с экивоками. Подчиненные его ни любили, ни не любили, потому что сближение с ним было невозможно, а солдаты его звали "татарином". Но мы имеем дело только до его красноречия.
Военное красноречие генерала Яшвиля, как выше сказано, было оригинально и пользовалось широкою и вполне заслуженною известностью. Оно и в самом деле, как сейчас убедится читатель, имело очень редкие достоинства. У меня есть один образец речей этого военного оратора - притом образец наилучший, ибо то, что я передам, было сказано при обстоятельствах, особенно возбуждавших дух и талант генерала Яшвиля, а он хорошо говорил только тогда, когда бывал потрясен или чем-нибудь взволнован.
Генерал Яшвиль занимал очень видное место в армии. У него было много подчиненных немелкого чина, и особенно один такой был в числе полковых командиров, некто Т., человек с большими светскими связями, что Яшвиля к таким людям не располагало.
Неизвестно, каких он любил, но таких положительно не любил.
Была весна. - Хорошее время года, а тем больше на юге. Генерал предпринял служебное путешествие с целию осмотреть свои "части". Он ехал запросто и с одним абъютантом.
Приехали в город, где стоял полк Т., и в тот же день была назнпчена "выводка".
Дело происходило, разумеется, на открытом месте, невдалеке за коюшнями. Офицеры стоят в отдалении - на обогревательном пункте только трое: генерал Яшвиль, у правого его плеча - его адъютант, а слева, рядом с ним, полковой командир Т.
Выводят первый эскадрон: лошади очень худы.
Яшвиль только подвигал губами и посмотрел через плечо на адъютанта.
Тот приложил почтительно рукук фуражке и общей миной и легким движением плеч отвечал, что "видит и разумеет".
Выводят второй эскадрон - еще хуже.
Генерал опять полковому командиру - ни слова, но опять оглядывается на адъютанта и на этот раз уже не довольствуется мимикой, а говорит:
- Одры!
Адъютант приложился в знак согласия.
Полковник, разумеется, как на иголках, и когда вывели третий эскадрон, где лошади были еще худпе, он не выдержал, приложился и говорит:
- Это удивительно, ваше сиятельство... никак их нельзя здесь ввести в тело... Яшвиль молчал.
- Я уже, - продолжал полковник, - пробовал их кормить и сечкою, и даже... морковь...
При слове "морковь", в смысле наилучшего или целебного корма для лошадей, генералу показалось, что это идет как будто из Вольного экономического общества или другого какого-нибудь подобного оскорбительноло учреждения, и генерал долее не выдержал. Его тяжелый, но своеобразный юмор и красноречие начали действовать - он обернулся снова к командиру и сказал:
- Морковь... это так... А я вам еще вот что, полковник, посоветую: попробуйте-ка вы их овсом покормить.
И с этим он повернулся и ушел, не желая смотреьь остальных "одров", но на завтра утром назначил смотреть езду. Лег он недовольный и встал нндовольный, а при езде пошли такие же неудовлетворительности. Генерал и закипел и пошел все пегеезжать с места на место - что у него выражало самую большую гневность, которой надо было вылиться в каком-нибудь соответственном поступке: изругать кьго, за пуговицу подергать или же пустить такой цвет красноречия, который забыть нельзя будет.
Дела пошли так, что командир сам подал ему повод к последнему, и живой дар генерала начал действовать.
Как вчера полковник пустил себе на выручку морковь, так теперь он хотел найти оправдание в молодости эскадронных командиров. Генералу всякого повода к речам было довольно, а этого даже с излишком. Услыхав, что вся беда в том, что молоды офицеры, - он отскочил на своей лошади в сторону, сделал свою обыкновенную в гневном времени гримасу и страшным громовым голоосм, долетавшим при расстановках дг последнего фурштата, заорал:
- Вздор говорить изволите!.. Что это еще за амнера друг на друга ссылаться-я-я!.. Полковой командир должен быть за все в ответе-е-е! Вы развраты этакие затеваетп-е-е-е!.. По-о-лковой командир на эскадронных!.. А эскадронные станут на взводных. А... взво-одные на вахмистров, а вахмистры на солдат... А солдат - ты на господа бога!.. А господь бог скажет: "Врете вы, мерзавцы, - я вам не конюх, чтобы ваших лошадей выезжать: сами выезжайте!"
Это было начало и кнец краткой, но, как мне кажется, очень энергической речи. Генерал уехал, а офицеры долго еще были в неодумении: как же это возможно, до чего стал доходить в своем гневе Яшвиль? Особенно этим был поражен один молодой офицер из немцев, у которого хранились добрые задатки религиозных чувств. Ему казалось, что после такой выходки Яшвиля он, как христианин, не может более оставаться на службе под его начальством.
Он думал об этом всю ночь и утром, чисто одевшись, поехал потихоньку к архиеерею, чтобы ему, как самому просвещенному духовному лицу в городе, рассказать все о вчерашней речи и просить его мнения об этом поступке.
Архиерей принял и терпеливо выслушал корнета, но с особенным вниманием слушал воспроизведение офицером на память генеральской речи. И по мере того как офицер, передавая генеральские слоаа, все возвышал голос и дошел до "господа бога", то архиерей, быстро встав, взял офицера за обе руки и проговорил:
- Видите, как прекрасно! И как после этого не сожалеть, что духовное ораторство у нас не так свободно, как военное! Почему же мы не можем говорить так вразумительно? Отчего бы на текст "просящему дай" так же кратко не сказать слушателям: "Не говори, алчная душа, что "бог подаст". Бог тебе не ключник и не ларешник, а сам подавай..." Поверьте, это многим было бы более понятно, чем риторическое пустоловие, которого никто и слушать не хочет.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
К сказанному не излишним будет прибавить о том, как иные из наших владык внимательны к политике, литературе, новым открытиям и проч. Хороший материал для этого мы имеем в "Списке рупописей, пожертвованных его высокопреосвященством митрополитом Исидором в библиотеку С.-Петербургской духовной академии ". Об этом митрополичьем даре было довольно говорено газетами в свое время, - причем было объяснено, что подаренные рукописи не могут быть предметом исследования и критики по жизнь их жпртвователя. Но и самое, содержание рукописей, даже по заглавиям, оставалось до сих пор ннизвестным, хотя это, с одной стороны, очень интересно, а
Страница 26 из 28
Следующая страница
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 28]
