ом Новгороде только надеются, что прежде всех должны быть открыты мощи Фотия, но этому будто сильно мешает то, что нельзя различить: от кого идут чудеса - от Фотия или от почивающей с ним рядом графини Орловой? Отличить это трудно, потому что чудеса совершаются при обоих гробах, стоящих рядом, а разъединить их - нельзя, и потому надо ждать особого знамения, которого и ждут. Впрочем, сильное распространение в последние годы св. писания, обратившее внимание простонародья от людей, о которых им много натолковано, прямо ко Христу, - о котором они до сих пор были только слегка наслышаны, - до того сильно изменило религиозное настроение русских умов, что в спорах о канонизации новых святых замечается гораздо менее страстности. Мысль о Христе начинает преобладать даже над почивающими в сребропозлащенных гробах Фотии и его послушной графини.)
Много писем митрополита Филарета Дроздова, из коих некоторые писаны по общеинтересным вопросам, а два приводят в некоторое недоумение. Это, во-первых, не письмо, а "список с отношения к московскому генералгубернатору по поводу слуха, что в церквах Москвы читается особая молитва об избавлении от того положения, в котором она находится". А второе письмо "о незаконном, причиняющем соблазн действовании духовного цензора в Петербурге". (Первое, вероятно, относится к тому времени после закрытия библейского общества, когда прозорливым умам казалось кстати поприсмотреть за митрополитом Филаретом, - как бы он, при окружавшем его народном уважении, не воспользовался этим и не "воздвиг чего-нибудь чрез церковь". Это чрезвычайно интересно уже потому, что мысль о возможности такого поступка долго не оставляла многиз людей самого первого сорта.)
Легко может быть, что не лишены общего исторического интереса и другие нумера этого митрополичьего дара, которые мы здесь не поименовали единственно потому, что заглавия их показались нам менее интересными. Но, кроме ценности, какую ииеет весь этот дар сам по себе, он очень дорог и для характеристики самого дарителя. Жизнь наших владык течет так "прикровенно", что едва о" некоторых из них можно узнать и сберечь для истотии что-нибудь образное я живое. В древности их жизеописания были похожи более на жития, а позже стали походить на послужные списки, из которых ничеро или почти ничего не извлечешь для истории. Не больше того усматриваем и в самых поздних некрологах, где уже, впрочем, стали иногда на что-то намекать. Был больше суров или меньше суров владыко, постился ли он и молился больше или меньше - и в этом почти все. Исключения очень редки, но и эти исключения не обильны фактами. Биографии даже таких людей, как Платон Левшин, Евгений Болховитинов и Иннокентий Борисов, скудны: нет в них именно тех мелочей жизни, в которых человек наиболее познается как живой человек, а не формулярный заместитель уряда - чиновник, который был, да и умер, а потом будет другой на его место - все равно какой. Правильно и основательно говоря, надо сознаться, что русские своих архиереев совсем не знают: в городе с владыкой знакомы некоторые власти, среди коих не всегда находятся люди самые теплые к вере, да духовенство, у которого отгошение к архиерею особое. Народ же совсем архиерея не знает, да им и не интересуется, потому что ему давно стало "все равно", что делается в церкви, и он выразил это в присловий: "нам что ни поп, тот и батька" (это у наших лицемеров и ханжей называется "богоучрежденным порядком".) Между тем в числе наших архиереев есть люди замечательного ума и иногда удивительного сердца. (Припомним архиепископа Димитрия Муретова и состоящего не у дел епископа Ф.) Знать о таких и им подобных людях возбудительНее, чнм читать иные старые сказания, риторическая ложь которых давно обличена и не перестает обличать себя во всяком слове. Чтобы изолгавшиеся христопродавцы не укорили нас в легкомыслии и "подрывании основ", скажем, что это не наша мысль или не исключительно наша: мы вчтречаем ее, например, даже у Эбрарда (Апологетика, перевод протоиерея Заркевича 1880 г., стр. 598). "Если предложить вопрос о том, что служит доказательством (христианства), то это доказательство можно заимствовать собственно не из истории христианских обществ, а исклюичтельно только из жизнеописаний частных лиц в христианстве, в которых евангелие проявило себя как силу божию". А где же, кажется, и искать бы проявления этой силы, как не между теми, которые первенствуют в церкви? И вот тут-то, как нарочно, и приложена превосхходно кем-то подмеченная манера "манервирования" святителей, то есть манера представлять их получившими все совершенства, не возрастая и не укрепляясь, - они будто так прямо и являются полными всех добродетелей "от сосцу матерне". Некоторые из них даже не сосали по средам и яптницам материнской груди... Результат этого перед нами налицо - где всему легко верят, там легко и утрачивают всякую веру.
Литературный дар высокопреосвященного Исидора до извеестной степени иллюстрирует особу нашего петербургского митрополита, которого вообще считают человкеом опытным в жизни и благожелательным. Рассматривая этот список, мы проникаем, так сказать, в некую сокровенную сень и узнаем, что наиболее интересовало и занимало высокопреосвященного Исидора, - узнаем, что он не пренебрегал весьма разнообразными сведееиями и даже, очевидно, думал об очень многом, не составляющем его прямых обязанностей. О нем всегда говорили, что он неутомимый читатель. Знкчительное количество времени митрополита берет ежедневное чтение газет, в которых он следит за обсуждением разных вопросов, и между прочим церковного. Было известно, что он не остается равнодушным к заявлениям печати и настолько терпим ко мнениям, что очень в редких случаях жалуется на печать. Сколько известно в литературном кружке, такой, едва ли не первый и не последний, случай был не так давно по поводу диссертации одного молодого университетского профессора, разбиравшего легенду о св. Георгии. Диссертация была из наилучших и составляет дорогой и самостоятельный вклад в нашу литературу, но, разумеется, взгляд ученого, основанный на неопровержимых фактах, и взгляд лица, обязанного во что бы ни стало защищать предания, хотя и освященные временем, но совершенно рассыпавшиеся под методическою силою настоящей, научнй критики, сойтись не могли, и наш митрополит протестовал, но совершенно безвредно и даже беспоследственно. Замечательное исследование молодого ученого о легенде св. Георгия напечатано в министерском журнале, а в науке неудовольствие митрополита не получило значения. Но во многих случаях, когда печать указывает что-либо дурное в церковном управлении, митрополи тне пренебрегает это поправить, притом всегда без шума и непременно без резкостей, которых не одобряет его благожелательное настроение. Но из того, что высокопреосвященный Исидор имел охоту и удивительное терпение собственноручно списать, можно заключить, что его внимание особенно часто было привлекаемо делами политики, прямого касательства к которой он по сану святителя не имел и, стало быть, занимался ею прямо con amore. {Из любви к искусству (лат.).} Некоторые списки, сделанные его рукою, заставляют еще более удивляться трудолюбию его высокопреосвященства, потому что их оригиналы сохранены нам печатью. Таковы, например, значащиеся под Э 232 "Выписка из газеты: "Kurier Wilenski" {"Виленский курьер" (польск.).} о собрании раввинов во Франкфурте-на-Майне". Э 233, "Заметка о числе и составе европейского народонаселения в Алжире, из "Morning Chronicle". {"Утренняя хроника" (англ.).} "О числе жителей по всей земле по верам", из газеты "Золотое руно" аббата Лакордера, об увеличивающемся в Париже числе самоубийств, найденышей и умалишенных, из газеты "Correspondant". {"Корреспондент" (франц.).} "Россия и Запад", из газеты "Independence Belge". {"Независимая Бельгия" (франц.).} Есть даже списки статей русских газет, например статьи "Московских ведомостей" из Э 11, 1855 года. Владыку, как надо судить по выпискам, занимали также и другие вопросы: его занимали труды Песталоцци, Нимейера, Коверау и Дистервега, а также пресловутый в свое время Шедо-Ферротти, "неправильные действия австрийского главнокмандующего Гайнау" и "удивительные действия зерен белой горчицы", а потом вопрос Кобдена: "Что же далее?" Словом, необыкновенная пестрота, в которой своя доля внимания дана вопросам самым разносторонним...
Говоря об этом списке, который хотя отчасти открывает перед нами кабинетную жизнь первого духовного сановника русской церкви, которого удается видеть только в сакосе и митре или в запряженной цугом карете, - мы должны упомянуть и о том, что в большинстве случаев архиерейские бумаги обыкновенно тотчас после кончины их владельца "обеспечиваются", и рука исследователя до них добирается очень не скоро, а до иных даже и вовсе не добирается. А потому, если бумаги, подаренные митрополитом Исидором академии, составляют (как надо думать) только часть его архива, то и тогда следует быть ему благодарным, что он сам, по собственному почину, устроил так, чтобы они стали доступны истории и критике бех напрасной траты многого времени. Но пока что (дай бог еще многих лет жизни митрополиту Исидору) одно поверхностное знакомство с его литературным даром, конечно, многих должно удивить: сколько наш ныне уже ветхий и достопочтенный старец храниь в себе постоянно живой способности интересоваться предметами, которые интересуют не всякого из лиц его положения. Это во всяком случае значит жить со своим веком и аскетическое неведение о нем не считать лучшим достоинством церковного правителя.В таком взгляде, каюется, нет ни малейшей ошибки.
Таким образом, при этих слабх данных мы все-таки находим некоторую возможность дать самому отдаленному читателю некоторое свободное очертание лица, имеющего несомненно историческое значение, потому что митрополит Исидор давно стоит во главе управления нашей церкви, и притом в ту пору, когда она - и лиходеям и доброжелателям - стала часто представляться в состоянии, похожем на разложение, или, точнее сказать, - в кризисе, который, впрочем, переживает все церковное христианство.
<
Страница 28 из 28
Следующая страница
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 28]
