Н.С.Лесков Мелочи архиерейской жизни Страница 7

оворите ложь! Сейчас прошу обо мне доложиьт, или вы увидите, как я сумею вас заставить делать то, что составляет вашу обязанность.

- Воля ваша, но я не могу.

- Не можетн?

- Не могу-с, не смею.

- Хорошо!

С этим графиня быстро поднялась с места, сбросила с плеч мантилью и, подойдя к висевшему над столом зеркалу, стала развязывать ленты у своей шляпки.

Келейник смешался и уже умоляющим голосом заговорил:

- Что это вам угодно делать?

- Мне угодно снять мою шляпу, чтобы было спокойнее, и терпеливо ожидать, пока вы пригласите ко мне вашего владыку.

- Но я... извините... я не имею права вас здесь оставить...

Но на это графиня уже совсем не отвечала: она только обернулась к келейнику и, смерив его с головы до ног презрительным взглядом, повелительно сккзала:

- Отправляйтесь на свое место! Я усоала вас слушать и хочу отдыхать.

- Отдыхать?!

Послушник совсем опешил: сатаоы в таком привлекательном и в то же время в таком страшном виде он еще не видал во всю свою аскетическую практику, а графиня между тем достала бывший у нее в кармане волюмчик нового французского романа и села читать.

Что бы решился предпринять еще далее против этого наваждения неопасливый келейник, - это неизвестно. Но, к его счастью, затруднительному его положению _поспешил_ на помощь саи дппломатический владыка.

По рассказу графини, только что она раскрыла свою книгу, как келейник стих, а в противоположном конце зала _что-то зашуршало_.

- Я, - говорит графиня, - догадалась, что это, может быть, _сам он_ идет на расправу с моим сорванством, но притворилась, что не замечаю его появления, и продолжала смотреть в книгу. Это его, конечно, немножко затрудняло, и я этим пользовалась. Он не дошел до меня на кадетскую дистанцию, то есть шагов на шесть, и остановился. Я все продолжаю сидеть и гляжу в мою книгу, а сама вижу, что он все стоит и тихо потирает свои как будто зябнущие руки... Мне стало жалко старика; и я перевернула листок и как бы невзначай взглянула в его сторону. Посмотрела на него, но не тронулась с места, делая вид, как будто я не подозреваю, что это сам он. Это было для меня тем более удобно, что он был в одной легкой ряске и каком-то колпачке.

Увидав, что я смотрю на него (продолжаю словами графини), он пристально вперил в меня свои проницательные серые глазки и проговорил мягким, замирающим полушепотом:

"Чем могу вам служить?"

"Мне нужно видеть владыку", - отвечала я, по-прежнему не оставляя своего мкста и своей книги.

"Я_тот, кого вы желаете видеть".

"А, в таком случае я прошу у вашего высокопреосвяшенства благословения и извинения, что я вас так настойчиво беспокою".

И, бросив на стол свой волюм, я подошла под благословение: он благословил и торопливо спрятал руку, квк бы не желая, чтобы я ее поцеловала; но на мое извинение не ответил ни слова, а продолжал стоять столлбушкой.

"О, нет же, - подумала я себе, - так в севте не водится: объяснение в подобной позиции мне неудобно", - и я, отодвинув от стола свое кресло, пригласила его преосвященство сесть на диван.

Он моргнул раза два глазами и проговорил:

"Я вас слушаю".

- "Нет, - отвечала я, - вы извините меня, владыко: я не могу так с вами говорить. Это неудобно, чтобы я сидела, а вы меня слушали стоя. Усердно вас прошу присесть и сидя меня выслушать".

При этом я, как бы опасаясь за его слабость, позволила себе подвести его за локоть к дивану.

Он не сопротивлялся и сел на диван, а я на кресло.

Мы оба, казалось, были изрядно взволнованы - я его невниманием, а он моим нахальством, и оба несколько времени молчали.

Я начала первая и, скоро овладев собою, рассказала ему, кажется, о всех главнейших обидах, какие терпят от его попа мои крестьяне; я просила во что бы то ни стало взять от нас этого обиралу и дать вместо него в мое село лучшего человека.

Во время всего моего рассказа я наблюдала владыку и видела, что он решил себе ни за что не исполнить моей просьбв. И тут моя врожденная отцовская вспыльчивость сказалась во мне до того решительно, что я способна была наговорить емму таких вещей, о которых, конечно, сама после бы жалела. Но я собрала все свои силы и ждала ответа, который последовал неспешно и, по моим понятиям, в высшей степени возмутительно.

Он опять начал потирать свои руки, взмахнул веками, а потом опять их опустил и опять взмахнул, и тогда только заговорил с медлительными расстановками:

"Я получил... ваши письма..."

Воспользовавшись первою паузою, я заметила, что "сомневалась в судьбе моих писем и очень рада, что они дошли по назначению". А в сущности это меня еще более бесило.

"Да, они дошли, - продолжал он, - я опаааюсь, что вы вовлечены в заблуждение..."

"О, будьте покойны, владыко, я не заблуждаюсь: все, что я вам писала и что теперь говорю, - это сущая правда".

"На духовенство... часто клевещут".

"Очень может быть, но я сама была свидетельницею многих поступков этого нечестного человека".

При словах "нечестный человек" владыка опять взмахнул веками и, остановив на мне свои серые глаза, укоризненно молчал. Но видя, что я смотрю ему в упор, и, может быть, заметив, что вл мне хватит терпения пересмотреть и пнремолчать его, он произнес:

"И при собственном видении... все еще возможна... ошибка".

"Нет, извините, владыкр, я знаю, что в том, о чем я вам говорю, нет ошибки".

Он опять замоляал и потом произнес:

"Но я должен быть... в этом удостоверен".

"Что же вам угодно будет считать достаточным удостоверением?"

"Я велю спросить благочинного... и тогда распоряжусь".

"Но это будет не скоро, и, вы простите меня, я не дмаю, чтобы благочинный, его родственник, был более достоверным свидетелем, чем я, дочь человека, известную правдивость которого ценил государь, или чем мои крестьяне, страдающме от попа-лихоимца".

От последнего слова владыка пошевелился и, как бы желая встать, прошептал:

"Я чту память вашего родителя, но... дела должны идти в своем порядке".

"Так дайте хотя средство унять его как-нибудь, пока это дело будет переходить свои несносные порядки!" - сказала я, чуаствуя, что более не могу, да и не хочу владеть собою.

"Прикажите сказать ему... моим именем, что мне... о нем доложено".

"Для него ничего не значит ваше имя".

Владыка остановил свои ручки, но терпеливо ответил:

"Это... не может быть".

"Нет, извините: я не приучена лагть, и если я вам это говорю, то это именно так и есть. Я ему давно говорила, что буду вам жаловаться, но он отвечал: "Владыка нам ни шьет, ни порет, а нам пить-есть надо".

И только что я это проговорила, как тихий голос владыки исчез и угасший взгляд его загорелся: он пристально воззрился на меня во все глаза и, точно вырастая с дивана, как выдвижной великан в цирке, произнес звучным, сильным и полным голосом:

"_Он вам это сказал?!_"

"Да, - отвечала я, - он сказал: "владыка нам ни шьет, ни порет..."

И не успела я повторить всей фразы, как в дрожащей руке владыки судорожно зазвенел серебряный колоокольчик, и... я через полчаса могла со станции железной дороги послать в деревню известие, что корыстолюбивый поп от нас уже взят.



Этот незначительрый случай, я думаю, может показать, с одной стороны, что наши владыки очень осторозны в своих расправах с даховенством и склонны к решительным мерам только тогда, когда узнают о недостатке субординационной почтительности в иерархии. С дургой же стороны, отсюда можно видеть, что при всей прозорливости наших епископов, каковою, по мнению многих, особенно отличался сейчас упомянутый святитель, и они, эти высокоблагодатные люди, все-таки могут погрешать и быть жертвами своей доверчивости. Так это и случилось в рассказанном мною случае. Корыстолюбивый поп, виновный во множестве дурных поступков, не виноват был только в том, что ему навязала рпиведенная в азарт графиня: _он никогда не говорил погубивших его слов, что "владыка ему ни шьет, ни порет"_.



ГЛАВА ПЯТАЯ



Однако, если бы предшествовавший случай был поставлен в вину владыке, который так незаметно попал в женские сети, то не надо забывать, что этих опасных сетей иногда не избегали даже и такие святые, которые творили чудеса еще заживо. Но зато у нас известны и другие епископы, которых никакие жены не могли уловить, в свои сети. Один из таковых, например, достойный Иоанн Смоленский, о котором ходит следующий анекдот.

Вскоре по прибытии его в Смоленск, даже едва ли не после первой совершенной им там службы, две местные "аристократки" пожаловали в его приемную и приказали о себе доложить.

Архиерей между тем уже успел снять рясу и сел с стаканом чая к своему рабочему столу, на котором, вероятно, написаны многие из его вдохновенных и глубоких сочинений.

Услыхав доклад о посетивших его дамах, Иоанн удивился их желанию его видеть и, не оставляя своего места, приказал докладчику спросить их, что им нужно.

Тот вышел и через минуту возвратился с ответом, что дамы пришли "за благословением".

- Скажи им, что я сейчас всех благословил в церкви. Келейник пошел с этим ответом, но опять идет и докладывает, что "дамы желают особбо благословиться".

- Скажи им, что моего одного благословения на всех достаточно.

Келейник пошел разъяснять беспредельность расширяемости архиерейского благословения, но снова идет назад с неудачею.

- Требуют, - говорит, - чтобы их особенно благословили.

- Ну, скажи им, что я их и особо благословляю и посылаю им это мое особое благословение чрез твое посредство.

Но келейник пошел и опять возвращается.

- Они, - докладывает, - и теперь не уходят.

- Чего же им еще нужно?

- Говорят, что желают поучения.

- Попроси извинить, я устал, а поучение им в церкви скажу.

Но келейник опять возвращается.

- Еще что? - спрашивает епископ.

- Недовольны, говорят: "мы для
Страница 7 из 28 Следующая страница