ВИТТЕ С. Ю. ВОСПОМИНАНИЯ Царствование Николая II Том II Страница 48

е октября как несомненное введение в России конституции актом гибельным, ибо он исповедует идеи славянофильства

(Аксаков, Самарин -- 60-ые годы), а потому не может сделаться членом моего министерства, а во вторых его здоровье и недостаточность его знаний и опыта не позволяют ему принять такой важный и ответственный пост. Я его уговаривал, но безуспешно.

В заключение я просил Самарина написать мне причины его отказа, так как я должен буду наш разговор передать Государю и могут быть -- как со стороны Его Величества, так и его -- сомнения, все ли и точно ли я передал его причины отказа. Самарин мне, прислал {181} письмг, в котором он высказывает причины отказа так, как их мне передавал, и я в тот же день письмо это отправил Государю. Затем я больше никогда с Самариным наедине не виделся. Он был избран от дворнства в Государственный Совет и там как-то раз я с ним говорил. Это было в первую Думу. Он все революционные эксцессы приписывал 17-му октябия, а я выражал мнение, что при бывших и данных обстоятельствах в нем Россия только и могла найти спасение. Но этот благородный человек остался верным себе.

Известно, что министерство Столыпина по статье 87-ой издало основание крестьяньустройства, в корне нарушившее так называемую конституцию. Статья эта помещена в основные закьны, изданные в мое министерство, поэтому я имею право думать, что я могу знать ее смысл. Ее смысл не дает основания ни малейшему сомнению, что она дает право, помимо думы, принимать в экстраординарных случаях только такие меры, которые экстренны и которые могут быть отменены. Ни одному из этих условий не отвечает тот предмет, который касается указа 9 ноября, изданный по статье 87-ой. Крестьянский вопрос, ждавший десятки лте, мог подождать несколько месяцев и, очевидно, что раз начав применять новые основания землепользования крестьянами с явным нарушением общинного пользования, то будет затем невозможно перейти к прежним порядкам, не водворивши окончательного сумбура. Кроме того, правила, установленные указом 9-го ноября, в корне нарушили всю теорию славянофильства, основанную на особого рода общественных (общинных) порядках, будто бы социально составляющих особенность и суть русской крестьянской жизни. Когда приближалось время, что указ этот должен был пройти через Думу и было ясно, что услужливая Дума в качеств отделения столыпинской канцелярии, примет основания этого указа, а следовательно дело дойдет до Государственного Совета, то Самарин с одной стороны, чтобы не насиловать своих убеждений, а с другой -- не подавать голоса против оснований санкционированных Царем, которые Царь по-видимому признает до сих пор правильными (если только Царь может сознательно разобраться в этом вопросе, я, конечно, знаю, что не может и говорить свои суждения с чужих нот), отказался от звания члена Государственного Совета.



После отказа Самарина я на словах предлагал Его Величеству назначить министром земледелия Ермолова, бывшего при Бунге {182} директором департамена неокладных сборов, затем моим товарищем (очень недолго), когда я стал министром финансов, и потом назначенного министром земледелия Александром III-м и бывшим на этом посту до 1904 г., каковой он оставил не по своему желанию. а вследствие интриг своего товарища Шванебаха и Горемыкина, будучи признан чересчур либеральных идей. Этот Ермолов -- министр Александра III -- чистейший и благороднейший человек, но тип образованного, либерального и малшвольного чиновника, из каждой ноты коего течет либеральный мед, так хорошо приготовлявшийся в последние десятилетия в Царскосельском лице (что на Каменноостр. пр.).

Теперь он один из корифеев центра Государственного Совета, статс-секретарь Его Величества и Им до известной степени жалуемый. Государь на это не согласился. Я предлагал назначить начальника уделов князя Кочубея, большого землевладельца, весьма консервативноро, но порядочного человека. Он, кажется, отказался. Тогда я предлагал когоо-либо из товарищей других министров (кроме министерства земледелияя), не чуждого поместной земледельческой жизни, например, товарища министра внутренних дел, князя Урусова. Государь на это не соизволил. Я просил подамать и переговорить с другими министрами. Между тем, интрига уже в это время шла во всю. Может быть, благодаря ей Трепов и многие другие, с испуга желавшие провести манифестом принудительное отчуждение (Мигулинский проект), предположение неосуществленное только потому, что я и затем мои коллеги (в том числе и Кутлер) по различным причинам признавали это невозможным и во всяком случай несвоевременным, затем,с ами испугавшись своих радикальных проектов, внушенных трусостью, чтобы загладить свою вину и получить более солидную марку благонадежности и верности "истиннорусским началам", рады были свалить всю ересь на Кутлера и возопить: "ату его!"



До меня доходили почти ежедневно от лиц мне более или менее преданных, или сочувствующих, что Государю постоянно подсются большею частью через генерала Трепова доносы и различные записки и, по мере того, как шло успокоение и уменьшалась трусость, эти записки имели при дворе все больший и больший вес.

В январе по жел. дорогам делал инспекционную поездку министр путей сообщения и, возвратясь в Петербург, мне передал, что по России ходит для подписи между крупными землевладельцами записка, в которой предъявляются относительно Кутлера, министра {183} финансов Шипова (совершенно правого по убеждениям, но конечно не черносотенного), Путилова, (товарища его, управляющего дворянским и крестьянским банком), обвинения в революционных замыслах и требование саены моего министерства.

В это время мои отношения с Его Величеством уже были натянуты до крайности и я оставался на своем посту только из-за преданности к монархическому принципу; все это будет более ясно, если мне удастся окончить эти наброски. Но каковы были мои отношения, видно из следующего моего письма, сохранившегося у меня в копии, которое я тогда написал Государю: "При сем имею честь представить Вашему Императорскому Величеству петицию (ее можно найти в моих архивах), которая ходит по рукам землевладельцев для собирания подписей. Она напечатана в Киеве, хотя инициатива ее появления, конечно, исходит из Петербурга. Об замыслах сей петиции мне передавали несколько недель тому назад, а теперь мне передал ее приехавший с юга К. С. Немшаев. Конечно, я мог бы узнать о ее авторах и ее инициаторах, но я считаю излишним тратить на это время, тем более, что мне, как и всем живущим общественною жизнью, известно, что инициатива этого дела исходит от так называемой у нас в Государственном Совете "черной сотни Государственного Совета". А затем плодотворная мысль такой петиции принадлежит ли графу А. П. Игнатьеву, Стишинскому (Назначенному министром земледелия после моего ухода и образования министерства Горемыкина.) или Штюрмеру, или Горемыкину, или Абазе

(Помощнику Безобразова по устройству авантюры на Ялу, приведшей к японской войне.), это совершенно безразлично.

Впрочем, я думаю, что эта почтенная компания не добивается (Покуда.) стать у власти, так как им не желательно ставить в игру (Т. е. под бомбы.) свои особы, а потому они предпочитают действовать и рпспространять всякую ложь из-за кустов в петербургских гостиных и посредством преданной им прессы" (Грингмут, Шарапов, Никобьский-профессор, и проч.). Записка, которая была приложена к этому докладу, довольно длинная и начинаеттся так :

"Пережив продолжительный период револдционной смуты и правительственного безвластия , постепенно возраставших, не взирая на великодушно дарованные подвластным скипетру Вашему народам вольности, вся Россия с надеждою взирала на энергичные и разумные {184} мероприятия, который министр внутренних дел (Дурново) совместно с министром юстиции (Акимовым) и при самоотверженном содействии верных престолу и отечеству войск, предпринимал (?) в делах восстановления законности и порядка в стране".

Из этого введения уже ясно, откуда записка шла. Затем излагаются всякие страхи, грозящие землевладельцам от земельных проектов.

"Великую смуту как среди землевладельцев, так и среди крестьян (?), говорит в одном месте записка, внес оаубликованный в печати слух о существовании законопроекта, выработанного одним из ближайших сотрудников графа Витте, действииельным статским советником Кутлером, по которому предполагается установить максимальные нормы землевладения, с обязательным отчуждением в пользу крестьян всех частновладелбческих земель, превышающих означенные нормы". (Конечно такого проекта не сузествгвало, и авторы записки отлично это знали.)

"Труддно допустить, говорится еще далее в записке, чтобы лица, приявшие из рук Вашего Величества бразды правления, обладали недостаточными знаниями и житейскою опытностью, а потому немудрено, что в обществе раздаются голоса, утверждающие, будто бы утопические законопроекты кабинета графа Витте вырабатываются с затаенною целью неудавшуюся среди городов и рабочих классов революцию перенести в села и в деревни".

В заключение, между прочим, говорится: "Считаем священным долгом верноподданных удостоверить перед Вашим Величеством, что нынешнее правительство, олицетворяемое главою его, графом Витте, не пользуется доверием страны и что вся Р о с с и я ожидает от Вашего Величества замены этого всевластного сановника лицом более твердых государственных принципов и более опытного в выборе надежных и заслуживающих народного доверия сотрдников".



Наконец, около 10 февраля 1906 года, когда уже интрига против меня со стороны крайних правых успела окрепнуть, а левые в безумном стремлении считать недостаточным то, что было дано 17 октября и последующими действиями моего министерства, шли против меня, лишая меня поддержки, вследствие чего мое положение пошатнулось, я получил от Его Величества не то повеление, не то предположение назначить министром торговли и промышленности Рухлова, {185} а земледелия -- Кривошерна. О последнем я уже говорил ранее Что же касается Рухлова, то это умный и дельный, но мало культурный в европейском смысле чиновн
Страница 48 из 77 Следующая страница