ВИТТЕ С. Ю. ВОСПОМИНАНИЯ Царствование Николая II Том II Страница 51

ою, они имели в виду демократическую республику, основанную на более или менее коммунистическом экономическом строе; партия конституционно-демократическая (кадеты), которая перед выборами в Государственную Думу прозвала также себя партией народной свободы, находила, что по пути 17 октября нужно пойти далее, наатаивая, чтобы избирательный закон был основан на так называемой четыоеххвостке, т. е., чтобы выборы были всеобщие, прямые, равные и одинаковые для всех.

{195} Эта партия, в составе которой несомненно входили русские подданные наиболее культурные и серьезно научно-образованные, совсем заела удила. Не помню, рассказывал ли я ранее такой эпизод. После вступления мною в должность председателя совета министров, т. е. в течете ближайших дней после 17 октября, был у меня И. В. Гессен. Это был один из видных деятелей этой партии, особливо в смысле публицистическом. Он и до настоящего времени один из редакторов кадетской "Речи". Ранее я его знал, так как он служил в министерств юстиции при Муравьев, а затем он был замешан в политическое дело и при министре внутренних дел князе Святополк-Мирском вместе с Милюковым угодил в тюрьму. Тогда жена его, которую я не знал, обратилась ко мнн, прося выручить ее мужа и вследствие моего вмешательства он был освобожден. Так вот этот Гессен явился ко мне, чтобы узнать, как я буду относиться к партии кадетов.

В то время к этой партии, т. е. к партии народной свободы примыкали и Шипов, и Гучков, и многие другие, затем перешедшие к партиям прогрессистов, 17 октября (облыжно себя так называвшая), националистов и проч. Я ему сказал, что вообще к взглядам этой партии отношусь симпатично и многие воззрения ее разделяю и что потому я готов поддержать ее, но при одном непременном условии, чтобы он отрезала революционный хвост, т. е. резко и открыто стала против партии революционеров, (в то время еще правых революционеров не было, были только левые) орудовавших бомбами и браунингами (револьверами). На это мне Гессен ответил, что они этого сделать не могут и что мое предложение равносильно тому, если бы они нам предложили отказаться от нашей физической силы, т. е. войска во всех его видах.

После такого обмена мнений у меня во все мое министерство уже никаких серьезных разговоров с кадетами не было. Мы ясно пошли по различным дорогам: я считал, что после 17 октября задача заключается в добросовестном и мирном осуществлении того, что этим актом было дано, помня, что всякое необдуманное быстрое и резкое изменение в жизни государства везде вызывает реакцию и подымает из реакционного болота разбойников и негодяев реакционных трущоб (Дубровин, Пуришкевич, Марков II, Казанцев, Казаринов и tutti quanti), а кадеты считали, что нужно сразу перестроить Россию на новый либеральный космополитический лад, сведя власть русского монарха к влавти monsieur FalliХre'a (президента французской республики).

Партия эта между прочим, конечно, желала, чтобы {196} министерство было зависимо от Думы, а следовательно состояло из кадетов и поэтому принципиально относилась неблагожелательно ко всякому министерству, назначенному Императором по своему благоусмотрению. Само собою разумеется, что эти общественняе деятели понимали, что для того, чтобы правительство Государя (во главе которого стоял я) нр восприяло силу, необходимо прежде всего, чтобы оно не располагало деньгами, нахьдилось в этом отношении в полной зависимости от Думы, а затем, чтобы не держало в руках и врйска.

Революционеры-анархисты работали в войспах, а господа кадеты, узнав о старании моем совершить заем, действовали в Париже, дабы французское правительство не соглашалось на заем ранее созыва Государственной Думы, указывая на то, будто бы правительство Государя не может совершить заем без апробации Думы. Эту миссию исполняли в Париже, являясь к французским государственнымм деятелям между прочим кн. Долгоруков, -- кадет и затем член Государственной Думы, в сущности весьма порядочный человек, хотя не отличающейся политическими талантами, а также Маклаков, член 3-ей Государственной Думы, также совершенно порядочный человек и к тому же большого ума и таланта. Я уверен, что эти лица теперь с горестью в душе вспоминают об этих едва ли патриотических шагах, и оправданием им может служить только то, что тогда значительная часть Poccии, особливо России мыслящей, находилась в состоянии невменяемости, в состоянии опьянения напитком, составленным из позора (японская война) и бооее ста лет жданного кажущегося обладания политическим яблоком рая свободы (17 октября). Эти лица увлекались и все таки остались тем, чем были -- людьми безусловно порядочными, а сколько таких, которые в то время орали о свободе, о необходимости ограничить ненавистную бюрократию (понимай Государя Императора), а ныне чутьь ли не служат в охранке и во всяком случае запродали себя за ордера, чины, теплые местечки или прямо "темные деньги" (импровизация Столыпина).



Пресса в то время также мало спомобствовала успешности займа. Русская пресса в частностп не способствовала установлению за границею психологии, поощряющей возможность совершения займа. Пресса выражала в сущности тот сумбур, который овладел умами большинства мыслящей России, причем одни выражали этот сумбур искренно, а другие лицемерно. Конечно, пальма первенства в лицемерии принадлежала "Новому Времени". До 17 октября оно первое {197} пером своего основателя талантливейшего публициста-фельетониста А.С. Суворина с радостью провозгласило предстоящую "весну": "Весна идет".

Она действительно пришла 17 октября. Но эта мелкая лавочка не предполагала или упустила, что часто весна приходит вместе с бурями. Она перепугалась бури и потеряла равновесие. С одной стороны "Новое Время" все требовало, чтбоы я скорее созвал Думу, думая, что там найдется счастливый покой. Конечно, публицисты "Нового Времени" не ожидали первую Думу с господами Аладьиными и проч. С другой, они не знали, как им быть с гг. Носарями, Бурцевым и прочими революционерами всех оттенков до анархистов включительно.

Я уже рассказывал, что эта русская пресса опубликовала воззвание революционеров, чтобы публика забирала золото из банка и казначейств и не вносила такового в казну и банк, дабы принудить правительство прекратить размен и объявить государственную финансовую несостоятельность и, если этот хитрец старик Суворин не напечатал это воззвание, то только потому что я его в два часа ночи вызвал к телефону и предупредил, чот если воззвание будет напечатано, то я закрою газету "Новое Время". Но это воззвание было напечатано в большинстве газет.

Таким образом, наша пресса нисколько не способствовала совершению займа посредством успокоения заграничной публики. Этт было на руку большинству за границею, относившемуся с некоторым злорадством к тяжелому положению, в котором очутилась Россия. Вот напримеп, что доносил мне 8-го января 1906 года (нового стиля) из Парижа наш финансовый агетн Рафалович: "Les difficultИs de la situation se manifestent trХs nettement dans l'attitude de la presse financiХre et Иconomique. Alors que M-r Paul Leroy Beaulieu (знаменитый финансовый деятель) -- avec l'autoritИ, que lui donne sa compИtence toute spИciale, cherche Ю rassurer et Ю Иclairer le public et que M-r Kergell (редактор почтенного финансового журнала -- "Revue Economique") s'efforce d'agir dans le mЙme sens, il y a d'autres publications hebdomadaires qui se livrent а toutes les dйmonstrations q'inspire la haine autour d'un cadavre d'un ennemi".

"L'Economiste anglais dont l'animositй est chronique parle de l'ef-fochement de l'йtalon d'or en Russie. Mal renseignй il annonce que la Russie est forcйe de recevoir au cours forcй et a l'йmission du papier monnaie noj couvert. D'autres journaux racontent qu'une partie des ressources en or auraient йtй absorbйes par des achats de fonds russes {198} а l'йtranger pour soutenir les cours". "La Russie est rИduite Ю faire des billets escomptables". "C'est le cris de guerre des ennrmis du crИdit de la Russe".



Уже в ноябре месяце 1905 года положение денежного обращения стало весьма критическим и я счел нужным держать в курсе дела комитет финансов. Комитет финансов с моего согласия поручил это двум своим членам В. Н. Коковцеву, бывшему ммнистру финансов до 17 октября и оставившему этот пост по недоразумению без моего на то желания, и Шванебаху, бывшему до 17 октября министром земледелия и оставившему этот пост по моему желанию. Оба члена финансового комитета с министром финансов И. П. Шиповым следили за ходом операции с золотом и вообще операции государственного банка, но, конечно, ничего для улучшения дела предложить не могли.

Так как положение всн ухудшалось, то я предложил Коковцеву, так как видел, что он желал бы поехать за границу, съездить в Париж попробоваьт сделать заем, хотя знал, что до разрешения Мароккского вопроса заем невозможен. Посвящать членов финансового комитета в политическое положение дела я не считал возможным, а так как некоторые из них выражали мнение, что заграничный заем может быть возможен, то я и предложил Коковцеву съездить за границу, снабдив его надлежащими уполномочиями.

Он был в Париже в 20 числах декабря 1905 года, переговорил с Рувье, но ему был дан известный мне заранее ответ, что до улажения Мароккского дела заем сделать нельзя. Коковцев пожелал в Париже явиться к президенту Лубэ и просил на это разрешения. Разрешение по моему представление было дано.

Согласно моему разрешению Коковцеву удалось только получить 100 миллионов рублей авансом в счет будущего займа от банкиров, с которыми я вел переговоры о займе. Эти 100 милл. не могли оказать никакой помощи, так как в Берлине скоро наступал срок краткосрочным обязательствам, выпущенным еще до 17 октября Коковцевым; поэтому я просил его при обратном пути остановиться в Берлине с тем, чтобы постараться отсрочить эти обязательства на несколько месяцев, что им и было сделано и при этом случае он являлся к Вильгельму. Ему удалось отсрочить, что впрочем было не {199} трудно, так как германское правительство еще находилось в недоумении относительн
Страница 51 из 77 Следующая страница