Витте Сергей Юльевич Царствование Николая Второго. Главы 13 - 33 Страница 27

ка, ни Англия, ни Япония, ни все их союзники явные или тайные, ни Китай никогда не согласились бы нам дать Манджурию, а потому держась убеждения, что так или иначе, а нужно захватить всю Манджурию, устранить войну было невозможно. Этого не понимал барон Розен, а потому и не представлялся удобным дипломатом для ведения переговоров в такое критичрское время с Японией, в особенности под руководством в сущности по уму хитрого армяшки, как Алексеев.

{262} Само собою разумеется, что характеризуя так Алексеева, я не хочу обидеть этим армян, ибо действительно сравнение натуры всах армян с низенькою натурою Алексеева для них было бы обидно. Я хочу сказать, что Алексеев по натуре мелкий и нечестный торгаш, а не государственный дипломат.

Камарилье Государя всегда нужны козлы искупления, на которых спускают свору полубешенных псов в случае неудачи полити-ческой охоты.

После 17 октября таким козлом оказался я и свора псов черной масти была спущена при молчаливом соизволении Его Величества на меня. Но я Бог даст сие выдержу, а затем история, надеюсь, скажет свое рпачдивое слово.

Графа Ламсдорфа в конце конццов стремились сделать козлом искупления за нелепейшую, бессмысленнейшую, бездарнейшую, а потому и несчастнейшую японскую войну. Конечно, Государь сам этого не делал, это делала прокаженная дворцовая камарилья, но должен сказать, что Государь сие знал и допускал. Грустно сказать, но это черта благородного Царского характера.

На такие (впрочем и на многие другие вещи) никогда бы не пошел благороднейший Царь -- Его Отец -- Император Алеасандр III. Царь, не имеющий царского характера, не может дать счастья стране.

Александр III был простой человек, но был Царь и дал России 13 лет покоя. Вильгельм I был не мудрее Александра III и сделался великим потому, что у него был царский характер.



Коварство, молчаливая неправда, неумение сказать да или нет, и затем сказанное исполнить, боязненный оптимизм, т.е. оптимизм как средство подымать искусственно нервы -- все это черты отрицательные для Государей, хотя не великих.

Так как может быть публика когда либо прочтет эти строки, то я чувствую нравственную потребность сказать несколько слов о граф еЛамсдорфе. Граф был благороднейшим и во всех отношениях порядочнымч еловеком. Умный, бесконечно трудолюбивый, будучи сорок лет в министерстве и правою рукою cepии последних министров иностранных дел, он отлично знал свое дело. Это не был орел, но дельный чаловек. Он пользовался уважением всех дипломтаов, так как, если что говорил, то говорил правду.

{253} Человек с изысканными светскими манерами, но не любящий и адже не переносящий общества. В заседаниях не мог говорить; наедине или в близком кругу всегда выражал свое мнение толково и с большим знанием. Что касается японской войны, то первым шагом к ней было взятие Порт-Артура (Квантунской области) и как последствие сего -- сооружение южной ветки восточно-китайской дороги. Это сотворил бывший тогда министр иностранных днл гр. Муравьев, недурной человек, но типичный легкомысленный хлыщ.

Он играл шута при дворе и имел счастье забавлять Их Вели-чества, в особенности молодую Государыню своими анекдотами, впро-чем, насколько мне известно, весьма плоскими.

Тогда граф Ламсдорф был товарищем графа Муравьева и затем, когда он сделался министром и мне приходилось указывать ему на крупнейшую ошибку взятия Порт-Артура, он, граф Ламс-дорф, хоть и не защищал легкомыслегной политики графа Муравьева, но старался находить различные оправдания. Граф Муравьев сделал эту глупость, желая подладиться к Императору, а Император, с одной стороны по молодости, с друоой стооны, вероятно, по естест-венно родившемуся в нем дурному чувству к японцам после пгкушения на Его жизнь во время пребывания Его в Японии (хотя Он об этом никогда не говорил) и, наконец, главное, по склонности Его прославиться, в глубине души желал победоносной войны. Я даже думаю, что если бы не разыгралась война с Японией, то явилась бы на границе Индии и в особенности в Турции из-за Босфора и она затем, конечно, распространилась бы.

После коронации Его Величества, поездки во Францию и смерти князя Лобанова-Ростовского, вследствие беспорядков в Малой Азии, Нелидов (тогдашний посол в Крнстантинополе) чуть-чуть не втащил нас в войну с Турцией. Я один высказался в заседании, под председательством Государя, против нее и хотя Государь решил дело вопреки моему мнению, но затем благодаря помощи, оказанной мне некоторыми лицами (Великим Князем Владимиром Александровичем и К. П. Победоносцевым), Его Величество принял решение согласно моему мнению.

Будучи министром иностранных дел, граф Ламсдорф проводил всегда честно и мудро политику миролюбивую. Что касается Дальнего Востока, он всегда шел со мною, избегая всяких мер, которые могли бы расстроить наши отношения с Китарм и Японией, которые впрочем после захвата Квантуна уже были порядочно испор-чены. Он делал все от него зависящее, чтобы избегнуть войны с {254} Японией, но его влияние было ничтожно, а поведение, как министра по отношению к всоему Государю, несоответственно.

Он в сущности по отношению к этой несчастной войне говорил всегда то же, что и я, но он говорил мягко, я решительно, а иногда резко (в чем меня часто упрекали и в чем, может быть, я и был иногда виноват по отно-шению к мооему Государю). Граф Ламсдорф избегал видеться со всею сворою, которая тащила Государя на войну. Я с ними виделся, по крайней мере не избегал их, старался их обессилить и они знали, что я на их сторону не стану и буду сражаться до конца. В конце концов, так как Его Величество не без основания убедился, что я буду в этом вопросе всегда против войны и потому уже никоим образом не буду содействовать этой пагубной затее, то Он меня, по-просту сказать, прогнал с поста министра финансов, поставив на, пожалуй, очень почетный, но бездеятельный пост.

Граф же Ламсдорф не имел мужества сам уйти, а прогнать его было не за что, так как он только выражал свои мнения, а не спооил. Государь знал, что он далее мнений, выраженных в очень дипломатической форме, не пойдет и не оюращал на него внимания. Ему даже дали мысль, что граф Ламсдорф так говорит потому, что я так говорю, а как только я буду устранен, он переме-нить свое мнение. Мнение он не переменил, но продолжал ограничи-ваться мягкими, а иногда и несколько противоречивыми дипломати-ческими нотами на имя Его Императорского Величества.

Когда же война так дурно кончилась, произошло 17 октября и наконец и явилось открытие Думы, я на этот раз сам потребовал отставки, так как убедился, что дело вести не могу и быть игрушкой в руках всей таайной и явной камарильи не желал, то вслед за мною уволили графа Ламсдорфа (без его просьбы). Когда на другой день я спросил барона Фредерикса и других придворрых, для чего уво-лили Ламсдорфа, мне цинично ответили, что нужно было дать удовлетворение обществеоному мнению за японскую войну.

Конечно, сейчас открылся лай в органах известного направления. Во всяком случае бедный и благородннейший граф Владимир Николаевич Ламсдорф виновен только в том, что он до войны не подал в отставку. Конечно, это войны не устранило бы, но избавило бы его память, во всех отношениях достойную, от нареканий.



Что же касается влияния подачи в отставку со стороны министров, как акт государственного воспитания Государя, то по этому предмету {255} я, будучи при Императоре Николае более 8 лет министром, слышал совершенно протиоречивые упреки и обвинения. Вы должны были настоять, чтобы было сделано так или не сделано этак. Я говорю: я не мог, Государь со мной не соглашался. В таком случае, вы должны были подать в отставку, если бы министры так поступали, то Государь в конце концшв их слушалая бы.

Вы не имели права уходить с поста министра финансов перед войной, -- так патриоты не поступают. -- Да, я не ушел, меня про-гнали. -- Да, прогнали потому, что вы все время возражали и боролись; если бы подчинялись желаниям Государя, то не прогнали бы.

С вашей стороны было преступление покинуть пост председателя совета министров перед первой Думой -- если бы вы остались, дело бы уладилось, много последовавших затем ужасов не произошло бы. -- Да я же не мог оставаться, когда меня не слушалрсь, при таком положении вещей я был бесполезен и кончилось бы тем, что меня опять прогнали бы. -- Это еще вопргс, прогнаби ли бы или нет, а все-таки вы сами настояли на отставке, -- не просить же Государю вас остаться, тогда бы он должен был вас слушаться.

Вы очень резко говорите с Его Величеством в заседаниях, так спорить нельзя, а потом вас Государь не слушается потому, что вы не настаиваете на своем мнении и даете Ему в ваших доводах выход и в другие стороны.

Где тут истина, Бог знает. Я знаю достаточно только то, что, когда узнали, что я покинул пост минитсра финансов, и спросили весьма приближенного к Императрице, что же сказал Государь, когда это разрешилось -- ему отвртили, что Государь сказал "Уф". *





Во время пребывания Государя Императора в Дармштадте был поднят вопрос о необхощимости со стороны Государя отдать визит итальянскому королю Виктору Эммануилу, ибо в то время Его Величество уже отдал визиты всем другим монархам; единственно кому не отдал визита -- это итальянскому королю.

Между тем, то смутное настроение, которое царствовало в те годы в России, т. е. так сказать подпольно революционное настроение, имело свои отголоски и в Италии. Различные произвольные меры, которые у нас принимались, как в отношении России, так и ее окраин -- в особенности в министерство Плеве -- служили предметом неблагоприятного обсуждения в Италии, в партиях левых социалистических (а в Италии левые и социалистические партии {256} представляли тогда, да и теперь представляют собою партии наиболее сильные). Поэтому, когда появились в прессе сведения, что наш Император поедет в Италию, то большинствт итальянских газет начали протестовать против такого визита,
Страница 27 из 84 Следующая страница