Витте Сергей Юльевич Царствование Николая Второго. Главы 13 - 33 Страница 41

ожить {313} ужасное впечатление, произведенное на рабочих 9-м января. Но соответ-ственно своим полицейским воззрениям для сего выдумал такой способ.

Поузнавши от фабрикантов имена таких рабочих, на которых можно было вполне положиться, которых можно было даже сделать сыщиками по самым важным политическим делам, он неожиданно взял десяток таких человек, повез их в Царское Село и представил Государю, как представителей петербургских рабочих. Рабочие эти засвидетельствовали Государю свои верноподданнические чув-ства, а Его Величество сказал им заранее приготовленную речь о том, что Он знает их нужды и сделает для них все возможное; затем их накормили завтраком и отвезли обратно в Петербург. Конечно, на рабочих такая манифестация не произвела никакого впечатления, а в некоторых фабриках так встретили представителей, съездивших в Царское Село, что они должны были оттуда удалиться. *

Точно также 21 января Государю представлялась депутация от Экспедиции Заготовления Государственных Бумаг. Эта депутация была более подлинная и она произвела некоторое впечатление на умеренных рабо-чих экспедиции.



*Таким образом явилось два министра внутренних дел или, вернее, был министр внутренних дел и диктатор. Права Тре-пова, совершенно диктаторские, истекали из положения о генерал-губернаторстве и товарища министра внутренних дел по полиции, но главным образом от особых личных отношений, которые были созданы. Трепов пользовался особым расположением сестры Императрицы, Великой Княгини Елизаветы Феодоровны, весьма почтенной и премного не-счастной женщины. Расположение это естественно истекало из того, что Трепов был ближайшим сотруднивом-руководителем ее мужа Великого Князя Сергея Александровича, так ужасно погибшего, и именно вскоре после того, как Трепов оставил пост московского

обер-полицеймейстера. Это свое расположение она внушила своей сестре Императрице.

Благоволение Императрицы уже одно было достаточно, чтобы Госу-дарь оказывал Трепову свое благоволение и доверие, а по натуре Госу-даря эти чувства Его к Трепову должны были высказаться преувеличенно уже потому, что Трепов находился в медовых месяцах своих отнтшений к Его Величпству. Затем Трепов внушал доверие своей {314} бравою наружностью, страшными глазами, резкою прямотою своей сол-датской речи. Речь эта несомненно всегда была искренняя и ясная по своей простоте, ибо для лица политически невежественного все ка-жется просто и ясно. Государю также любо в политических вопросах ясность и прямолинейность, истины чуждые всяких "интеллигентных" выдумок.

Трепов был ставленник министра двора Фредерикса, который искренне верил, что только такой бравый конногвардеец, как Тре-пов, и представляет собой того человека, который может водворить дисциплину не только в действиях, нр и помыслах всех русских обывателей. Сам Фредерикс по части понимания дел был совсем плох, ему трудно было усвоить не толькл рассуждения, но и самые про-стые факты. Его сотрудники его подучивали как школьника перед всяким всеподданнейшим докладом. Он, конечно, сам по себе не мог разобраться в том, правильны или неправильны те или другие действия и предположения Трепова, но у Фредерикса был директор канцелярии генерал свиты Его Величества, конногвардеец Мосолов, женатый на сестре Трепова, человек смышленый, он всегда мог убедить и внушить Фредериксу все, чть Трепов желал. Помощник, ныне начальник походной канцелярии Государя князь Орлов, ближайший сотрудник Императрицы, добровольный шофер автомобилей, возящих Государя и Государыню, милый человек, но вместе с тем ничтожный деятель во всяких делах, и не смотря на это интимный советник или наушинк в особых случаях -- тоже конногварднец. Все эти лбди были на побегушках у Трепрва в царских покоях.

Трепов в сущности держал вполне Государя, чуть ли не еже-дневно писал ему доклады по всяким делам и давал советы, как по внутренним, так н внешним событиям. Одним словом, будучи товарищем министра внутренних дел, он бы лв то же время диктатором и при этом диктаторе в сущнтсти и была подготовлена вся активная революция, вышедшая из берегоч с сентября 1905 года. Трепов не только ее не предупредил, но когда она начала выходить наружу, то после 17 октября оставил поле брани, совсем растеряв-шись. Очевидно, что с таким товарщем в деловом отношении Булыгин не мог ладить. Он и не ладил, но, так как Государь его не отпускал, то спокойно сидеел, узнавая о различных новостях по внутренней политике из газет и занимаясь некоторыми особыми делами, главным образом, текущими хрзяйственно-административными и составлением проекта о Думе 6-го августа.

{315} Конечно,_нужно обладать всею апатичностью, которою обладал Бу-лыгин, чтобы переносить такое положение. Он его мужественно переносил и когла к нему обращались с вопросом, как то или другое произошло, он хладнокровно отвечал "не знаю, мне об этом еще не говорили", или "я сам это только прочел сегодня в газетах".

Князь Урусов, бывший товарищ министра внутреннихд ел в моем кабинете, а затем член первой Государственной Думы, определил Трепова в одной из своих речей, сделавшей много шуму и ко-торую для князя Урусова было бы достойнее не произнсоить, такою фразою: "Вахмистр по воспитанию и погромщик по убеждению". Во-обще трудно определить политического деятеля, да и вообще человека, одною фразою.



Человек существо крайне сложное, не только фразою, нт целыми страницами определить его трудно. Нет такого негодяя, который когда либо не помыслил и даже не сделал что либо хорошее. Нет также такого честнейшего и благороднейшего человека (конечно, не святого), который когда либо дурно не помыслил и даже при известном стечении обстоятельств не сделал гадости. Нет также и дурака, который, когда либо не сказал и даже не сделал что либо умное и нет такого умного, который когда либо не сказал и не сделал что либо глупое.

Чтобы определить человека, надо написать роман его жизни, а потому всякое определение человека это только штрихи, в отдаленной степени определяющие его фигуру. Для лиц, знающих человека, эти штрихи бывают достаточными, ибо остальное восстановляется собственным воображением и знанием, а для лиц, не знающих -- шттихи дают очень отдаленное, а ниогда и совершенно неправильное представление.



Трепов был "вахмистр по воспитанию". Это верно, и в этом заключалась его беда и беда России. Когда он учился в пажеском корпусе, вероятно, в своей жизни не прочел толково ни одной серьезной книги, все его образование и воспитание прошли в конногвардейских казармах и офицерском собрании и преимуще-ственно в первых, так как он был серьезный фронтовик и добросовестеый офицер, что, конечно, не принесло ему ущерба.

С политическою жизнью он столкнулся в первый раз, будучи назначен московским обер-полицеймпйстером, и отнесся к ней, как обер-полицеймейстер. Ему, как всякому невежде, все сначала казалось очень просто: бунтуют -- бей их; рассуждают, вольнодумствуют, значит, надо приструнить. Рабочие пошли в революцию, значит, стоит только сделаться полицейским революционером и {316} рабочие пойдут за ним. Никакой сложности явлений нет, все это выдумки интеллигентов, жидов и франмассонов. Иди по пути своего собственного разума и дойдешь до... помойной ямы.

"Погромщик по убеждению" это уже не соысем точно. Трепов не быль погромщик по любви к сему искусству, но он не исключал серо средства из своего политического репертуара и по убеждению прибегал к нему, или вернее, был не прочь к нему прибегать, когда считал cиe необходимым для защиты основ государственности, так как основы эти ему представлялись, как "вахмистру по воспитанию". С легким сердцем он относился только к погромам "жидов"; а разве он один так относился к сей кровавой полити-ческой забаве? А Плеве разве был против того, чтобы в Киши-неве, Гомеле и вообще хорошо прручили жидов? А графы Игнать-евы разве не питали те же чувства? А разве всяч ерносотенная организация, так называемый союз русских людей, не проповедует открыто избиение жидов, а ведь Государь призывал нас всех стать под знамена этой партии бешенных юродивых !!..

Когда мне самому приходилось Государю указывать на недопустимость подобных действий, Государь или молчал, или говорил: "но ведь они, т. е. жиды, сами виноваты". Это течение шло не снизу вверх, а наоборот, но только, конечно, по мере нисхождения принимало другие формы и другой объем.

Урусов, а затем Лопухин, разоблачили травлю евреев посредством прокламаций из департамента полиции.

Их рассказы немного преувеличены, но в сущности верны. Организация эта быша сделана во всяком случае с ведома Трепова и когда я, будучи председателем совета министров, узнавши о ней, ее уничтожил, доложив обо всем Государю, то не могу сказать, чтобы Его Величество этим открытием сколько бы то ни было удивился и возмутился. Все таки несомненно то, что Трепов был честный и порядочный человек. Меня нельзя заподозрить в пристрастии к нему, потому что я с ним не имел ничего общего, он был мой враг и быо едва ли не главным элементом в числе других, поставивших меня почти в безвыходное положение после 17 октября.

Трепов, став диктатором, сделался политическим вахмистром -- Гамлетом. С одной стороны по воспитанию, он признавал только "руки по швам", а с другой, сталкиваясь с бурными волнсмир азгулявшегося русского океана, он чувствовал, что этим не возьмешь, а потому, не имея никакого политического созерцания, образования, воспитания, он временно выражал самые противоположные воззрения {317} и кидался в самые противоположные крайности. С одной стороны, например, в комитете министров он настаивал на самых решительных мерах не только против студентов, но и против всего учебного персонала и одновременно проводил мнение, что нужно закры-вать все высшие учебные заведения, предоставив содержание их частной инициативе и частным лицам.

Он стоял за неограниченное самодержавие, но, когда обсуждал проект Булыгинской Думы, выражал, а иногда и настаивал на положениях соверше
Страница 41 из 84 Следующая страница