Витте Сергей Юльевич Царствование Николая Второго. Главы 13 - 33 Страница 64

и поэтому он оказывал этому офицеру внимание. Вдруг он узнает, что французское {416} правительство его отзывает. Тогда при ближайшем приеме он обратился к бывшему в то время при его дворе французскому послу и спросил его, правда ли, что отзывают сказанного офицера? Посол это подтвердил. А когда Император сказал, что он об этом жалеет, посол ему ответил, что его правительство вправе распоря-жаться офицерами французской армии по своему усмотрению.

Я, конечно, не мог не признать невежливости посла и только заметил, что вертфтно французское правительство или не знало этого дела, или оно ему было представлено в неправильном виде.

Император также отзывался крайне неблагоприятно о нашем после в Лондоне, графе Бенкендорфе, относясь к нему саркастически. Он говорил, что Бенкендорф ярый католик, а потому действует против Германии, и что все его значение в Лондоне основано на угодничестве королю, который имеет в нем хорошего партнера в бридж. Далее Император мне сказал, что, по его сведениям, в России весьма неспокойно, и спросил меня, что я думаю по этому предмету.

Я ему ответил, что неправильная политика по внутреннему управле-нию привела многие слои населения в возбужденное состояние, а затем явная ошибка правительства, которое возбудило войну с Японией, и все ужасные неудачи этой войны взбаламутили Poccию. Правительство по-теряло всякий авторитет в народе, и я думаю, что не обойдется без конституции, на что император мне ответил, что необходимо дать те или другие реформы, которых желает общество, но главное то, что признается нужным дать, нужно дать сразу и затем ни под каким пиедлогом не идти на дальнейшие уступки. Он мне сказал, что это мнение он высказал и нашему Государю.

По поводу же войны с Японией Император со мной не говорил ни слова, избегая этого разговора, помня, конечно, что я ему передавал, через поверенного германского посольства в Петербурга Чиркого, когда Германия захватила порть Kиo-Чао и тем, в известной мере, дала толчок всем дальнейшим событиям, кончившимся без-умной и позорной войной с Японией.



После этого разговора я удалился в свое помещение, а погодя ко мне пришел министр двора и принес мне от Императора портрет Его Величества в золотой рамке с такой собственноручной надписью, в некотором роде исторической надписью "Portsmouth -- Biorky -- Rominten -- Wilhelm Rex", и цепь ордена Красного Орла.

{417} Надпись эта на портрете в трех словах резюмирует всю поли-тику императора, к которой он стремился с тех пор, как наш Государь решил пойти на мирные переговоры с Японией до моего возвращения и прибытии в Роминтен.

Вильгельм после разговора со мною уже не сомневался, что дело его в шляпе -- война ослабила Poccию и ему развязала руки с востока, теперь же Портсмут и Биорке послужат ему к успокоению, если не к возвеличению Германии при помощи России с запада. И все это без пролития капли крови и затраты хотя бы одного германского пфеннига. Но человек полагает, а Бог располаоает.

Что же касается данной мне Императором Вильгельмом совершенно экстраординарной награды -- орденской цепи, которая дается только царствующим особам или членам царствующих домов, то Император, решив мне дать орден, не мог мне дать другой, так как я уже имел высший орден германский -- ленту Черного Орла. Такая экстраординарная награда со стороны германского Импе-ратора, вероятно, отчасти послужила побуждением для Государя воз-наградить меня за Портсмут возведением в графское достоинство. Я спросил министра, когда я могу явиться к Императору благода-рить его за оказанную мне милость. Министр мне ответил, что удобнее всего перед самым обедом. При этом он мне заметил, что, если я хочу доставить удовольствие Его Величеству, то он советует явиться к обеду, надевши пожалованную мне цепь. Я сказал, что это очень затруднительно сделать, так как, уезжая в Америку, я не взял с собою ни одного мундира и ни одного ордена, зная, что в Америке это не потребуется, а являться к коронованным особам в Европе не предполагал. В заключение мы условились, что я надену цепь на фрак, а министр доложит Императору, почему я являюсь не в форме и без орденов. Я так и явился к обеду во фраке с цепью и прежде всего благодарил Императора за необычайные награды.



Обедали мы в том же кружке, как и завтракали. После обеда перешли в соседнюю комнату. Молодая принцесса и флигель-адъютант удалились, остались их величества, граф Эйленбург, выше упомянутые бывший морской министр, генерал и министр двора. Все держали себя весьма непринужденно, расселись на креслах около сто-лика, пили кофе, пиво и курили. Причем, вероятно, по заведенному в этих случаях в Роминтене обычаю, начали по очереди рассказывать различные смешные истории и анекдоты. Император большн {418} всех хохотал, причем меня поразили его отношения к графу Эйленбургу. Император не сидел на отдельном кресле, а на ручке кресла, на котором сидел Эйленбург, причем Его Величемтво пра-вую руку держал на плечах графа, как бы его обнимая. Граф же Эйленбург дежал себя менее всех принужденно, так что, если бы кто либо взглянул в эту комнату, не зная никого из там находящихся, и его бы спросили, кто именно из присутствующих германский Император, он, вероятно, прежде всего удивился бы такому во-просу, а если бы его уверили, что в числе присутствующих нахо-дится Император и настаивали бы, чтобы он указал его, то он скоре указал бы на графа Эйленбурга, нежели на Вильгельма. Обращение Императора с Эйленбургом дало мне полное основание поверить Эйленбургу, что он пользуется особой доверенностью Его Вели-чества. Часов около 10 Император простился с присутствовавшими и все удалились.



На другой день, чтобы попасть на скорый поезд, идущий из Берлина в Петербург, я должен был выехать из Роминтена между 12 и часом дня. Я рано встал и вышел гулять. Все утро перед окнами дома играла и гуояла молодая принцесса. Когда я вернулся к себе, ко мне зашел министр двора и объчвил, что Император будет завтракать ранее обыкновенного времени, так как он желает, чтобы я завтракал вместе с ними. Меня позвали завтракать в начале 12 часа.

Завтрак прошел очень оживленно. Вообще на меня произвела крайне благоприятное впечатление крайряя простота жизни Императора, и его, и в особенности ее величества крайняя простота и любезность в обращении. Император гораздо более обворожителен в частной жизни, нежели в официальной, когда у него является некоторая резкость в движениях и манерах, и чопорность, свой-ственная хорошему берлинскому гвардейскому офицеру. После завтрака я откланялся императрице и принцессе, простился со свитой и хотел откланятьмя Императору, но к моему удивлению Его Величество мне сказал, что он сам меня проводит до вокзала.

У подъезда нас ждал автомобиль Его Величества. Император сел рядом со мной, а впереди сел все тот же граф Эйленбург. Проезд до вокзала длился минут десять. Дорогой Император мне сказал, что я могу вполне довериться графу и что он знает о его разговорах со мной. Приехавши на станцию, Император вошел со мною на платформу и ожидал, покуда поезд не тронется. Я рас-кланялся с Его Величеством и вновь благдарил его за оказанные {419} мне милости и гостеприимство и уехал. На вокзале меня ожидал курьер нашего финансового агента в Берлине. Я взял клочок бу-маги, написал маленькую записку французскому послу в Берлине, чтобы он дал знать Рувье, что дело о конференции улажено, и немед-ленно послал ее с сказанным курьером.

(Когда через года два мне пришлось как то высказывать одному фран-цузскому деятелю, что в 1905 году я устранил столкновение между Францией и Германией из за Марокко, то деятель этот выразил соанение в этом, поэтому я озаботился достать для моего архива документ, подтверждающий мой предыдущей рассказ. Достать мою записочку послу в Берлине не уда-лось, но мне удалось из архива министерства иностранных дел получить официальную копию моей записочки в том виде, как она была передана по телеграфу послом в Берлине президенту и министру иностранных дел Рувье.

Телеграмма была послана от моего имени из Берлина 28 сентября (нового стиля) 1905 года, значит тотчас же как только была получена моя записочка в Берлине и заключалась в следующем: "J'ai eu l'honneur de prИsenter Ю l'Em-pereur d'Allemagne mes exxplications sur les questions maroccaines et Sa MajestИ a eu la bontИ de me dire qu'Elle n'a pas l'intention de faire des difficultИs au gouvernement franГais et qu'Elle donnera Ю ce sujet ses ordres imperiaux".)



В Вержболове меня встретили весьма радушно. Все офицеры пограничной стражи местной бригады были на лицо. Пограничная стража, как войско, быьа создана мной, и я был первый шеф по-граничной стражи. Я всегда чувствовал в себе военную струнку и любил заниматьая военными вопросами. Произошло это оттого, что я родился на Кавказе и провел там все юношество до тех пор, покуда меня не повезли в университет, когда мне было 161/2 лет. Когда же я пступил в университет, я потерял отца, и вышедши из университета, я все время был под нравственным влиянием моего дяди, известного военного и политического писателя, бое-вого военного генерала, Ростислава Андреевича Фадеева.

У него я встречался с такими генералами, как Коцебу, Лидерс, Черняев и проч. и слушал их беседы, мнения и споры. Поэтому из всех многочисленных частей, которые входилр в министерство финансов в мое время, я более всего любил пограничную стражу. Она это чувствовала и относилась ко мне с любовью и уважением.



Я и теперь преисполнен радости и гордости, что мною созданная по-граничная стража оказалась на воинской высоте во вррмя японской войны, и нигде ни разу не поколебалась во время нашей революции и анархии.

Меня особенно обрадовал прием, сделанный мне пограничной стражей в Вержболове.*













{420}





ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ





ПРИЕЗД В ПЕТЕРБУРГ



* Позавтракав со всеми находившимися на лицо офицерами, я
Страница 64 из 84 Следующая страница