Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 100

х: они совсем другие!



Вот видите ли, я думаю, в чем дело и от чего на Долгорукова нет ныне

потребителей. В нем вовсе нет гражданских мотивов, скажут многие. Не знаю,

есть ли такие мотивы в нем, и как-то худо понимаю сродство гражданских

мотивов с поэзией. Поэзия сама по себе, гражданство само по себе. На это есть у

вас журналы, газеты. Неужели маало с вас? Но за неимением гражданских в

Долгорукове встречаются человеческие мотивы. В них звучит свря грудная, а не

головная нота; напевы здесь не поддельные, не напускные; здесь слышится

отголосок теплого, любящего чувства. В поэзии нет ничего суше, противнее

тенденциозности политической, социальной, обличительно-полицейской,

уголовно-карательной. Неужели весело вам видеть рабочий вопрос в стихах?



Долгорукова нельзя читать, язык его так устарел, говорят другие. - Нет,

устарел не язык: языки не стареют. Стареют, то есть видоизменяются,

некоторые формы языка, выражения, приемы и оттенки, иногда к лучшему,

иногда к худшему. Нынешние формы естественнее, свободнее, развязнее,

изящнее. Стих Жуковского и Пушкина победил старый стих. Это неоспоримо.

Но никого не принуждают держаться старого почерка, когда

усовершенствованная каллиграфия ввела новые образцы. Из того не следует,

что не надобно читать и хорошее, когда писано оно старым почерком, почерком

своего времени. Милости просим, пишите пушкинскими стихами, если кт оиз

вас умеет ими писать; но, что мы такие за деспотические щеголи, что не только

сами носим платье по самому новейшему покрою и повязываем шейный платок

таким узлом, что старине и присниться бы он не мог, но не пускаем на глаза

свои и несчастных стариков, которые не одеты, не приглажены и не причесаны

как мы?



Это напоминает гробовщика, который объявлял в газетах, что он для

желающих изготовляет гроба в новейшем вкусе и совершенно нового фасона.



***



Болезнь Батюшкова уже начинала развиваться. Он тогда жил в

Петербурге, летом, на даче близ Карповки. Приезжий приятель его, давно с ним

не видавшийся, посетил его. Он ему обрадовался и оказал ему ласковый и

нежный прием. Но вскоре болезненное и мрачное настроение пересилишо

минутное светлое впечатление. Желая отвлечь его и пробудить, приятель

обратил разговор на поэзию и спросил его, не написал ли он чего нового? "Что

писать мне и что говорить о стихах моих! - отвечал он. - Я похож на

человека, который не дошел до цели своей, а нес он на голове красивый сосуд,

чем-то наполненный. Сосуд сорвался с головы, упал и разбился вдребезги.

Поди, узнай теперь, что в нем былло!"



***



Пушкин (А.С.) отыскал в какой-то старой книге рассказ французского

путешественника о русской бане. Французу захотелось попробовать ее, и

отдался он любознательно и покорно в руки банщику. Тот и угостил его.

Подробно описывает путешественник все мытарства, через которые прошел, и

кончает этими словами: "Жара такая нестерпимая, что даже когда обвевают тебя

березовыми ветками, то никакой свежести не ощущаешь, а кажется, напротив,

бывает еще жарче". Несчастного парили на полке горячими вениками, а он

принимал их за освежительные опахала.



***



Хорош и другой путешественник! Видел он, что зимой греться кучерам

зажигают огни на театральной площади, а кажется, бывало и перед дворцом, во

время вечерних съездов. Вот и записывает он в свои путевые записки: "Стужа

зимою в Петербурге бывает так велика, что попечительное городское

управление пробует отапливать улицы; но это ничему не помогает: топка

нисколько не согревает воздуха".



***



За границей из двадцати человек, узнавших, что вы русский, пятнадцатт

спросят вас, правда ли, что в России замораживают себе ноосы? Дальше этого

любознательность их не идет.



***



N.N. уверял одного из подобных вопросителей, что в сильные морозы от

колес под каретою по снегу происходит скрип и что ловкие кучера так

повертывают каретой, чтобы наигрывать или наскрипывать мелодии из разных

народных песен. - "Это должно быть очень забавно", - заметил тот, выпучив

удивленные глаза.



***



Тютчев утверждает, что единственная заповедь, которой французы

крепко держатся, есть третья: "Не приемли имени Господа Бога твоего всуе".

Для большей верности они вовсе не произносят его.



***



N.N. говорит, что он не может признать себя совершенно безупречным

относительно всех заповедей, но по крайней мере соблюдает некоторые из них;

например: никогда не желал дома ближнего своего, ни вола его, ни осла его, ни

всякого скота; а из прочей собственности его дело бывало всяческое, смотря по

обстоятельствам.



***



Спрашивали старого француза, что делал он в Париже во время так

называемого царствования террора (1793- 1794). J'ai vecu, - отвечал он. -

Жил.



В глубокой старости, на ворпос, что поделываешь? - можно так же

отвевать: живу. Старость, пожалуй, и не совершенно эпоха террора, но еще

менее того золотой век и медовый месяц жизни. Ложка меду давно проглочена:

остается бочка дегтя, который приходится глотать.



***



В провинции, лет сорок тому, если не более, жене откупщика прислана

была в подарок из Петербурга разная мебель. Между прочим было и такое

изделие, - а какое? - Да такое, которое, также уже очень давно, один из

московских полицмейстеров, на описи у кого-то движимого имущества, велел,

по недоумению, на что послужить оно может, писарю наименовать: скрипичный

футляр о четырех ножках.



Но откупщица на скрипке не играла и не могла даже и таким образом

изъяснить эту диковинку.



Наконец придумала она, что фаянсовая лохань, заключающаяся в этой

диковинке, должна служить на подавание рыбы за столом. Так и было сделано.

На именинном обеде разварная стерлядь явилась в таком помещении.



Это не выдумка, а рассказано мне полковником, который с полком своим

стоял в этом городе и был на обеде.



***



Алексей Михайлович Пушкин мог быть чем хотите, но уже отнюдь не

славянофилом. Впрочем, при нем славянофильства ни в помине, ни в виду еще

не было.



Славянофильство Шишкова было своего рода славянофильство

кабинетное, литературное, а еще более голословное, корнесловное, буквальное.

Он в мир исторический, гражданский и политический не заглядывал. Тогда

политическая литература сосредотачивалась в одной галлофобии. Французов

ненавидели, и только Растопчин с красного крыльца (гораздо ранее 12-го года),

Шишков в своих полемических статьчх, Сергей Глинка в своем "Русском

Вестнике" были прорицателями и апостолами этой священной вражды.



А жаль, что Пушкин не дожил до рождения ценакла (гостиной) молодых

славянофилов в Москве. Любопытно и забавно было бы посмотреть на сшибки

его с Хомяковым и Киреевским. Нет сомнения, что и он не чуждался бы их, ни

они не чуждались бы его. Вероятно, прения эти кончались бы остроумной

шуткой Хомякова, или несколько циничной шуткой Пушкина: бойцы

миролюбиво расходились бы до нового боя, при дружеском и громкшм хохоте

самих состязателей и зрителей этого побоища.



Пушкин не мог быть приверженцем ни квасного, ни всякого другого

пересоленного патриотизма: французский ум его, и французский желудок, не

способны были переваривать их. При каждой выходке, немного старорусской

или саморусской, его коробило. Тогда, нагибая, по обыкновению своему, голову

на левую сторону до плеча, он вскрикивал: "Ах! Вы блондосы! Блондосы! "

Бьондосы было у него выражение, равносильное слову бухарцы, что, по

понятию его, равнялось бы с нынешним значением славянофилы. Блондас,

blond, беловолосый, белобрысый, чуть ли не эскимос, не альбинос. Все это

сливалось у него в одно забавное и укорительное выражение.



***



Как есть ум и умничанье: так есть либерслизм и либеральничанье. Дай

нам Бог поболее ума и поменее либеральничанья.



***



Где-то прочел я:



Скажи, как мог попасть ты в либералы? - Да так пришлось: судьбы не победить. Нет ни гроша, к тому ж и чин мой малый: Так чем же вы прикажете мне быть?



***



Один приятель мой, доктор, говорит про зятя своего: "Он так плохо

учился и вообще так плох, что я всегба советую ему сделаться гомеоратом".



***



Т*** говорит про начальника своего Б***: "Я так уверен, что он говорит

противное тому, что думает, что когда скажет мне: садитесь, я сейчас за шляпу

и ухожу".



***



Александр Булгаков рассказывал, что в молодости, когда он служил в

Неаполе, один англичанин спросил его: есть ли глупые люди в России?



Несколько озадаченный таким вопросом, он отвечал: "Вероятно, есть, и

не менее, полагаю, нежели в Англии". "Не в том дело, - возразил англичанин.

- Вы меня, кажется, не поняли, а мне хорелось узнать, почему правительство

ваше употребляет на службу чужеземных глупцов, когда имеет своих?"



Вопрос, во всяком случае, не лестный для того, кто занимал

посланническое место в Неаполе.



***



Когда М*** говорит о том, что быть бы могло, когда он фантазирует и

романизирует, у него нет и тени воображения. Воображение его пробуждается

только тогда, когда он заговорит о том, что было и что есть. Тут вымыслы так и

вспыхивают, так и рассыпаются рмзноцветными звездами и блестками. Со всем Страница 100 из 105 Следующая страница