Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 101

>
тем, лжецом назвать его нельзя, хотя и лжет он безмилосердно, но

бессознательно. Он просто сухой романист и мечтательный летописец.



***



Лермонтов сказал:



Люблю отчизну я, но странною любовью,



и свою любовь выразил в милой и свежей картине. Но есть у нас и такие

любители или любовники, из которых каждый, в минуту чистосердечия, мог бы

сказать:



Россию я люблю, но странною любовью; Все хочется сильней мне обругать ее.



И это, может быть, своего рода патриотизм.



Но любовь эта уже чересчур героическая. Мы очень любим бичевать

себя. Дело хорошее - видеть ошибки и погрешности свои: покаяние - дело

похвальное. Но не надобно забывать притом пословицу пр отого, который лоб

себе расшибет, если заставить его Богу молиться. Во всем нужна мера.



Многие любят Россию не такой, какова она есть, а такой, которою

хотелось бы им, чтобы она была. То есть, любовник влюблен в красавицу, но

сердится, что она белокура и что у нее голубые глаза, а что она не черноволосая

и не черноокая и каждый день преследует ее за то, что она такой родилась.



Хомяков, без сомнения, любил Россию чистож, возвышенной и

просвещенной любовью; но и он, однажды, в лирическом увлечении, чересчур

понатужил ноту и вышел из надлежащего диапазона, когда говорил России, что

она



Безбожной лести, лжи тлетворной И всякой мерзости полна.



Последний стих решительно неуместный и лишний. Таким

укорительным и грозным языком могли говорить боговдохновленные пророки.

Но в наше время простому смертному, хотя бы и поэту, подобает бытть

почтительнее и вежливее с матерью своей. Добрый сын Ноя прикрыл плащом

слабость и стыд отца.



***



После долгого спора о равенстве, о коммунизме и о других материях

важных кто-то резюмировал прения следующими стихами:



"Все смертные равны: таков закон природы". Есть правда в этом, но отыщется и ложь. И лошади равны, как люди: от чего ж И в них есть низшие и высшие породы? Есть кляча в пять рублей, есть лошадь тысяч вшесть. И в людях был Вольтер, да и Добчинский есть. Нет, на один аршин нельзя творенья мерить, Хоть будь они о двух иль четырех ногах. Нет, милый краснобай, тебе нас не уверить, Как там ни горячись в напыщенных словах, Что наша матушка природа коммунистка: Нет, есть и у нее свой выбор и очистка. Единство видим в ней, но равенства в ней нет. Таков был искони и есть и будет свет. Как почву ни ровняй насильственноц лопаткой, Природа кое-где глядит аристократкой.



***



Вот что Жуковский пишет в одном письме:



Un homme instruit, mais immoral sera pernicieux: car il em-ployera pour le

mal les moyens qu'il possede. Un homme moral, mais ignorant, sera pernicieux: car

avex les meilleures intentions, depourvu de moyens, il agira de travers et gatera la

bonne cause. ("Человек просвещенный, но безнравственный будет вреден:

потому что употребит на зло средства, коими он обладает. Человрк

нравственный, но ума необразованного, будет вреден: потому что, несмотря на

благие намерения, поступать будет он криво и испортит доброе дело".)



Еще, говоря вообще о воспитании наследников престола, выражается он

следующим образом:



Son instruction doit etre plutot complete, que detaillee. Ses , idees doivent etre

grandes, mais pratiques. Il doit connaitre les homines tels qu'ils sont, et les choses

telles qu'elles sont. Mais un beau ideal doit vivre en son ame: s'est celui de son role et

de sa destination. Deux choses peuvent surtout enflammer et nourrir cet ideal, sans

l'entramer dans le pays des fictions, si dangereux pour un Souverain. C'est la religion

et l'histoire. La religion pour lr Souverain est la grande science de sa responeabilite

deant Dieu. ("Обучение его должно быть скорее всеобъемлющее, чем дробное.

Понятия его должны быть обширны и возвышенны, но вместе с тем и

практические. Он должен знать людей, каковыми они бывают, и вещи, каковы

они на деле. Но идеал красоты должен храниться в душе его: это идеал звания

его и предназначения его. Два предмета могут особенно воспламенять и питать

этот идеал, не увлекая его в область мечтательностей, столь пагубную для

государя. Эти два предмета: религия и история. Религия для царя есть великая

наука ответственности его пред Богом".)



Какой сильный и выразительный язык и какие верные и возвышенные

мысли! Жуковский, за некоторыми невольными руссицизмами, прекрасно

выражался на французском языке. С ним, вероятно, свыкся он и овладел им

прилежным чтением образцовых и классических французских писателей. Не в

Благородном же пансионе при Московском университете, не от Антонского, не

из Белева мог он позаимствовать это знание.



Замечательно, что три наши правильнейшие и лучшие прозаики,

Карамзин, Жуковский и Пушкин, писали почти так же свободно на

французском, как и на своем языке. Следовательно, галлолюбие или

французомания не враждебны правильному развитию русской речи.



Французский язык, своею точностью, ясностью, логическими оборотами

речи, может служить хорошим курсом и преподаванием для правильного

образования слога и на другом языке. Разумеется, говорим здесь о французском

языке, обработанном великими писателями истекшего столетия; а не о

нынешнем французском литературном наречии.



Влияние немецкого языка и немецкой фразеологии, там, где оно у нас

встречается, оказывается вредным. Немцы любят бродить и отыскивать себе

дорогу в тумане и в извилинах перепутанного лабиринта. Темная фраза для

немца находка, головоломная гимнастика вообще нпмцу по нутру.



Французы любят или любили ясный день и прямую, большую дорогу.

Русской речи также нужны ясность и ровная столбовая дорога. Карамзин, в

письме из Женевы 1789 г., пишет: "Здешняя жизнь моя довольно единообразна.

Прогуливаюсь и читаю французских авторов, и старых, и новых, чтобы ипеть

полное пончтие о французской литературе". (Немецкая и английская были ему

уже знакомы.) Он мог бы прибавить, что читает французских авторов, чтобы

научиться писать по-русски так, как он после писал.



***



В предобеденный час кто-то засиделся долго у Талейрана, вероятно в

надежде, что хозяин пригласит его с собой отобедать. Наконец, Талейран

позвонил и вошедшему дворецкому сказал: "Когда господин (называя его по

имени) уйдет, подавать тотчас обедать".



***



Давыдов (П.Л.) был рыцарь вежливости и джентльмен в полном

значении слова, но не выгодно было чем-нибудь раздосадовать его. Я***

речами и суждениями суоими привел однажды желчь егш в движение: "А как

думаешь, Денис, - спросил он Давыдова, указывая на Я***, - у него на голове

свои волосы, или парик?"



***



Однажды Алексей Михайлович Пушкин распустил слух, что наконец

однофамилец его, Василий Львович, написал очень милые стихи. Это дошло до

него и, по неожиданности, очень польстило его доверчивому самолюбию.

Наконец, в кружке общих приятелей, обрадованный поэт спрашивает вечного

противника своего:к акие это стихи, которые имели счастье заслужить

благоволение твое? А вотт эти, говорит Пушкин:



Charmante Recamier, Que tu me sembles belle! Que n'es-tu tourterelle? Que ne suis-je ramier?



(Прелестная Рекамье, Как ты хороша! Почему ты не голубка? И почему я не ветка?)



Разумеется, что он же сам написал на смех эти стихи. Но шутка удалась,

и общий хохот увенчал ее. Но хохотал ли Василий Львович? Об этом история

молчит.



Впрочем, кстати заметить, что он равно правильно и свободно писал и

французские стихи. Он мастер был обтачивать куплеты и в Париже был

известен песнями своими. Почему же не иметь разнозвучные струны на своей

лире? Беды и стыда тут нет. Одно время жиил он на Васильевском острове и

захвачен был Невским ледоходом. Из заточения своего написал он приятелям

своим и княгине Екатерине Федоровне Долгоруковой очень милые и

остроумные стихи:



Habitant d'un autre hemisphere, Je porte envie a votre sort: Dans mon reduit pauvre insulaire, Quoique vivant, je suis un mort.



Всех стихов не помню, но вот очень удачный куплет:



J'ai pour voisins un architecte, Un gfaveur, artistes fameux. Pour leurs talents, je les respecte, Mais je n'ai guere besom d'eux. C'est dans le coeur de ma compagne, Que je suis grave tiut de bon, Et pour des chateaux en Espagne Dois-je envoyer checrcher Thomon?



Не худо было бы, в память старого времени, издать род поэтического

сборника и собрать в нем французские стихи русских дилеттанте, например,

под заглавием: Французская Муза в России. А именно: графа Шувалова,

царедворца времен Екатерины, князя Белосельского, Ханыкова, В.Л. Пушкина,

Окунева (бышего кавалергардского офицера), князя Бориса Влад. Голицына,

снвчала французского поэта, а позднее члена Шишковской Беседы. В минувшем

столетии напечатал он, между прочим, во "Французском Календаре Муз"

(Almanach des Muses) двоестишие. Ривароль, в своем Маленьком календаре

великих людей, сказал о нем: двоестишие хорошо, но нужно бы сократить его (il

y a des longueur dans ce distique).



Уваров (граф Серг. Сем.) занял бы не последнее место в этом сборнике.

В 1806-м или 1807 году ходили по рукам и с жадностью читались французские

стихи его о счастье умереть в молодости, Epitre a celle que je ne connais pas, и

другие. Даже и гораздо позднее, когда был он министром, припоминал о
Страница 101 из 105 Следующая страница