Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 102

н

молодость свою и, посетив в первый раз Италию, воспел ее в стихах, которые

так начинались:



Je te salue enfin, o ma belle Italie! Pelerin fatigue des rotices de la vie.



***



Рубини сказал мне: "Беда наша (т.е. певцов) заключается в том, что мы

зачинаем петь хорошо, когда уже голос теряем".



Оно так и быть должно. Пока голос свеж, звучен, послушен и силен,

певец на него надеется и не учится петь.



То же бывает и с жизнью. Молодая жизнь распевает и наслаждается. Она

надеется на себя, на силы свои. Что ни предпринимай, какие трудности и

препятствия ни загораживай дороги: ничего, жизнь вывезет! Наукка жизни

является позднее, когда живые силы уже изменяют: поток обмелел, пламень

угасает. Все та же старая история: воз орехов дается белке, когда давно зубов у

белки нет, как сказал Крылов.



***



Жуковский однажды меня очень позабавил. Проездом через Москву жил

он у меня в доме. Утром приходит к нему барин; кажется, товарищ его по школе

или в года первой молодости. По-видимому, барин очень скучный, до

невозможности скучный. Разговор с ним мается, заминается, процеживается

капля за каплею, слово за словом, с длинными промежутками. Я не вытерпел и

выхожу из комнаты. Спустя несколько времени возвращаюсь: барин все еще

сидит, а разговор с места не подвигается. Бедный Жуковский, видимо, похудел.

Внутренняя зевота першит в горле его, она давит его и отчеканилась на бледном

и изможденном лице. Наконец барин встает и собирается уйти. Жуковский, по

движению добросердечия, может быть совестливости за недостаточно

дружеский прием, и вообще радости от освобождения, прощаясь с ним, целует

его в лоб и говорит ему: "Прости, душка!"



В этом поцелуе и в этой душке выглядывает весь Жуковский.



Он же рассказывал Пушкину, что однажды вытолкал он кого-то вон из

кабинета своего. - "Ну, а тот что?" - спрашивает Пушкин. "А он, каналья,

еде вздумал обороняться костылем своим".



***



У графа Блудова была задорная собачонка, которая кидалась на каждого,

кто входил в кабинет его. Когда, бывало, придешь к нему, первые минуты

свидания, вместо обмена обычных приветствий, проходили в отступлении гостя

на несколько шагов и в беготне хозяина по комнате, чтобы отогнать и усмирить

негостеприимную собачонку. Жуковский не любил этих эволюции и уговаривал

графа Блудова держать забияку на привязи.



Как-то долго не видать было его.. Граф пишет ему записочку и пеняет за

продолжительное отсутствие. Жуковский отвечает, что заказанное им платье

еще не готово и что без этой одежды с принадлежностями он явиться не может.

При письме собственноручный рисунок: Жуковский одет рыццарем, в шишаке и

с забралом, весь в латах и с большим копьем в руке. Все это, чтобы защищать

себя от нападений заносчивого врага.



***



Спрашивали графа Блудова, какого он мнения об известной личности.

C'est toujours une bete, - отвечал он, - mais sluvent une bete feroce (всегда

животное, но часто зверское).



***



Денис Давыдов, в молодости своей, сказал о ком-то: Возврату твоему с похода всяк дивится: Как без носу пойти, а с носом возвратиться?



***



А вот еще чье-то старое четверостишие:



Он рыцарь, он поэт, к тому ж любовник пылкий; Но делает он все и вкось и невпопад: Он рябчик ложкой ест, он суп хлебает вилкой; Не верит в Бога он, а в черта верить рад.



***



У нас слова: оратор, ораторствовать вовсе не латиинского

происхождения, а чисто русского, - от слова орать. Послушайте наших

застольных и при торжественных случаях витий!



***



Озин женатый этимолог уверял, что в русском языке много сходства и

созвучий с итальянским. Например, итальянец называет жену свою: mia cara

(моя дорогая), а я, про свою, говорю: моя кара.



***



В конце минувшего столетия было в Петербурге вовсе не тайное, а

дружеское и несколько разгульное общество, под именем Галера. Между

прочими были в нем два Пушкина: Алексей Михайлович и Василий Львович, и

Хитров, в свое время ловкий и счастливый волокита. Сей последний был что-то

вроде Дон-Джовани.



Любовные похожддения были в то время в чести и придавали человеку

извесрность и некоторый блеск. Нравы регентства были не чужды нам, и

знаменитый по этой части Ришелье мог бы найти в России совместников себе, а

может быть, у кого бы нибудь и поучиться.



Равсказывали про Хитрова, что он, на разные проделки в этом роде, был

не чоень совестлив. Не удастся ему, например, достигнуть где-нибудь цели в

своих любовных поисках, он вымещал неудчу, высылая карету свою, которая

часть ночи стоит неподалеку от жительства непокорившейся красавицы. Иные

подмечали это, выводили из того заключения свои; а с него было довольно.



Впрочем, он был умен, блистателен и любезен; товарищи и молодежь

очень любили его. Он был образован и в своем роде литературен. Алексей

Пушкин рассказывал, что однажды, на военной сходке, заметил он книжку в

гусарской сумке его: это были элегии Парни, тоолько что изданные в Париже.



Хитров бросился к Пушкину и говорит ему: "Ради Бога, молчи и не губи

меня! Товарищи в полку любят меня потому, что считают меня служакой и

гулякой и чуть ли не безграмотным. Как скоро проведают они, что занимаюсь

чтением французских книг, я человек пропащий, и мне в полку житья не будет".

Хитров был очень любим великим князем Константином Павловичем, который

умел ценить ум и светскую любезность. Пользовался он и блпговолением

императора Александра. Умер он в царствование его, кажется, во Флоренции,

посланником при Тосканском дворе. Был он женат на дочери князя

Кутузова-Смоленскрго, вдове графа Тизенгаузена, незабвенной в петербургских

преданиях Елизавете Михайловне.



Вот еще любезная личность, которую миновать не может сочувственное

воспоминание. В летописях петербургского общества имя ее осталось так же

незаменимо, как было оно привлекательно в течение многих лет. Утра ее

(впрочем, продолжавшиеся от часу до четырех пополудни) и вечера дочери ее,

графини Фикельмонт, неизгладимо врезаны в паяти тех, которые имели

счастье в них участвовать.



Вся животрепещущая жизнь европейская и русская, политическая,

литературная и общественная, имела верные отголоски в этих двух родственных

салонах. Не нужно было читать газеты, как у афинян, которые также не

нуждались в газетах, а жили, учились, мудрствовали и умственно наслаждались

в портиках и на площади. Так и в двух этих салонах можно было запастись

сведениями о всех вопросах дня, начиная от политической брошюры и

парламентской речи французского или английского оратора и кончая романом

или драматическим творением одного из любимцев той литературной эпохи.

Было тут ободрение и текущих событий; был и premetr Petersbourg с

суждениями своими, а иногда и осуждениями, был и легкий фельетон,

нравоописательный и живописный.



А что всего лучше, эта всемирная, изустная разговорная газета

издавалась по напрввлению и под редакцией двух любезных и милых женщин.

Подбных издателей не скоро найдешь. А какая была непринужденность,

терпимость, вежливая и себя и других уважающая свобода в этих

разнообразных и разноречивых разговорах! Даже при выражении спорных

мнений не было и слишком кипучих прений: это был мирный обмен мыслей,

воззрений, оценок, система: free trade, приложенная к разговору. Не то, что в

других обществах, в которых задирчиво и стеснительно господствует

запретительная система: прежде, чем выпустить свой товар, свою мысль,

справляешься с тарифом; везде заставы и таможни.



В числе сердечных качеств, отличавших Елизавету Михайловну

Хитрову, едва ли не первое место должно занять; что она была неизменный,

твердый, безусловный друг друзей своих. Друзей своих любить немудрено; но в

ней дружба возвышалась до степени доблести. Где и когда нужно было, она за

них ратовала, отстаивала их, не жалея себя, не опасаясь за себя

неблагоприятных последствий, личных пожертвований от этой битвы не за себя,

а за другого.



Несчастная смерть Пушкина, окрвженная печальною и загадочною

обстановкою, породила много толков в петербургском обществе; она сделалась

каким-то интернациональным вопросом. Вообще жалели о жертве; но были и

такие, которые прибегали к обстоятельствам, облегчающим вину виновника

этой смерти, и, если не совершенно оправдывали его (или, правильнее, их), то

были за них ходатаями.



Известно, что тут замешано было и дипломатическое лицо. Тайна

безымянных писем, этого пролога трагической катастрофы, еще недостаточно

разъяснена. Есть подозрения, почти неопровержимые, но нет положительных

юридических улик.



Хотя Елизавета Михайловна, по семейным связям своим, и примыкала к

дипломатической среде, но здесь она безусловно и исключительно была на

русской стороне. В Пушкине глубоко оплакиуала она друга и славу России.



Помню, что при возвращении из заграницы в Петербург, при выходе

моем с парохода на берег, узнал я о недавней кончине Елизаветы Михайловны.

Грустно было первое впечатление, приветствовавшее меня на родине: не стало у

меня внимательной, доброй приятельницы; вырвано главное звено, которым

держалпсь золотая цепь, связывающая сочувственный и дружеский кружок;

опустел, замер один из Пет
Страница 102 из 105 Следующая страница