Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 103

ербургских салонов, и так уже редких в то время.



***



Великий князь Михаил Павлович однажды, указывая на лицо, которое

отправлялось в Америку с дипломатическим назначением, сказал мне: Jamais le

comte Nesselrode n'a montre plus de perspicacite et de tact, que dans cette

nomination: c'est bien la une figure de l'autre monde (Никогда граф Нессельооде не

выказывал столько проницательности и такта, как в этом назначении: вот

поистине фигура с того света).



***



Много толкуют везде, следовательно и у нас, о печати (la presse), о силе,

о всемошуществе ее, об ее обязанностях и правах, влиянии и о прочих свойствах

и принадлежностях ее. Оно так, но и не так. Печать не есть самобытная и

нераздельная власть; напротив, она на деле многосложна, многообразна. Это не

самородный слиток, а наборная - без каламбура - штучная, мозаическая

работа.



Печать - орудие, машина сама по себе бездейственная и приводимая в

движение и действие только мыслью и рукою двигателя; следовательно, все

дело в двигателе. Какова мысль, какова рука, такова и печать. Печать

равнодушно, равно послушно и машинально печатает истину иложь, мудрость

и нелепость. Печать не что иное, как устное слово, переложенное на бумагу и

закрепленное ею: изобретение великое, едва ли не высшее из всех человеческих

изобретений. Порох, паровая сила, электричество ей в подметки не годятся. Она

дает улетучивающемуся сльву оседлость вековечную. Но все же, в сущности

своей, она то же устное слово, застывшее, хотя оно и "тверже металлов и выше

пирамид" (Державин).



А кажется - повторим мысль свою - никто спорить не будет, что как

бывают умные слова, так могут быть и глупые, как бывают полезные и

назидатеоьные, так бывают вредные и разрушительные. Следовательно, печати

обобщать нельзя. Она не ответственное, единичное лицо. Она цифра миллион.

Имя ее легион. Беда или недоумение в том, что каждый газетчик, каждый

фельетонист, каждый борзописец говорит именем печати, как будто вся печать в

руках его, как будто весь мир печати лежит на плечах его. Он забывает, что

через улицу от него есть другой журналист, другая печать, которые также носят

на плечах своих мир печати, но что эта печать говорит совсем другое, нежели

та; не только совсем другое, но и диаметрально противоречащее ей. Эти два

мира, и не два, а десять и двадцать, борются между собою, силятся подорвать

доуг друга, а если не подорвать, то осмеять, обхаять, часто опозорить; и все во

имя той же печати, во славу и в охранение достоинства ее.



Журналистика в наше время, как у нас, так и везде, является одною из

богатейших, многоплоднейших ветвей того дерева познания блага и зла, дерева,

которое широко разрослось и глубоко укоренилось под именем печати. А

п отрудитесь внимательно и ближе посмотреть: вы увидите, что на этой ветви

нет двух листьев совершенно друг с другом сходных ни тканью, ни краскою, ни

запахом. Ветвь эта полосатая, пестрая, арлекинская. Можно представить себе,

как зарябит в глазах и в уме, если прилежно вглядеться в эту разноцветность и

пестроту.



Печать, особенно журнальная, бдительная, боевая, выдает себя в своем

разнообразии за уполномоченного присяжного поверенного от лица

общественного мнения, что, впрочем, не мешает ей выдавать себя и за опекуна,

за предводителя этого же общественного мнения; а между тем у каждой газеты

есть свое доморощенное, крепостное, к газете, как к земле, приписное

общественное мнение. Что город, то норов; что газета, то мнение. Этим

мнением она преподает, проповедует, устрашает, обнадеживает, пророчит,

законодателльствует, казнит, милует. Все это действует на толпу: она увлекается

печатью, идолопоклонствует пред нею, верует в нее или боится ее; а все потому,

что кажется ей, что печать - власть, воплощенная в одно живоначальное и

нераздельное целое.



Да, помилуйте, господа, успокойтесь и отрезвитесь; всмотритесь в эту

всемогущую, таинственную, рокоыую печать, и вы увидите, что здесь и там

стоят за нею все знакомые вам люди: Сидор Сидорович, Пафнутий

Пафнутьевич, а может быть, и Петр Иванович Бобчинский. - Как Бобчинский ?

Какой Бобчинский? - Да все тот же, который в уездном городке своем тем

известен, что он петушком, петушком, петушком бегает за дртжками

городничего. Ныне он издает газету - и почему не издавать бы ему газеты? И

он сделался частичкою печати, той всемирной и громадной паровой машины,

которая заведует и ворочает судьбами частных лиц и народов.



Пока вы не были подписчиками этих господ, пока не платили им

абонементного оброка, ведь вы мнениями их не дорожили, нр советовались с

ними, не признавали за ними всеведения и всемогущества, даже, может статься,

считали их людьми довольно посредственными; а теперь, что они приютились

за волшебными ширмами и кулисами печати, вы с трепетом, с

идолопоклонством внимаете голосу их, как голосу оракула. Право, за вас

смешно. В самообольщении своем вы забываете, что не боги горшки обжигают,

не они обжигают и газеты и журналы, а все те же люди; в людях же есть

всячина: человек человеку рознь. Есть люди, которые и горшков не умеюют

обжигать, не только что журналы.



Но пора, однако же, мне оговорить себя. Я, может быть, слишком далеко

зашел. Пожалуй, добрые люди подхватят и Бог весть какую напраслину на меня

наклеплят: обзовут меня дикарем, ненавистником просвещения и проч. и проч.

Напротив, люблю печать вообще, и журналистику в особенности, не менее

ксждого порицателя моего, и уважаю их, вероятно, более, нежели многие, но

именно потому, что уважаю, я и взыскателен, и разборчив, и мнителен. От всей

души желаю журналмм здравствовать; молю Провидение о благоденствии и

долгоденствии их. Но из того не следует, чтобы находил я, что все журналы

хороши. Не следует и то, что я враг журналистики, когда говорю, что такой-то

журналист взялся не за свое дело; а если за свое, то жаль, что это дело не

литературное и не общеполезное. Вполне признаю заслуги и благоедяния,

которые может оказать обществу печать и в особенности периодическая, когда

она честно и добросовестно направлена и с умелостью ведена.



Да к тому же в любви и в уважении моем нет бескорыстия. Есть тут и

расчет: хорошо или худо, я сам принадлежу к этой силе; радуюсь и горжусь тем,

что ей принадлежу. Лично обязан я ей многими светлыми радостями, может

быть, и некоторыми сочувствиями со стороны благшсклонного ближнего.



Но признаемся, мы ни в чем не любим крайностей и преувеличения:

скажем прямо, не любим надувательства ни свыше, ни снизу, ни с боку. Не

любим, когда словами отвлеченными, абстрактными, эластическими опутывают

и с толку сбивают мысль и маскируют правду. Пускай печать остается тем, чем

она есть, чем быть должна. Призвание и значение ее достаточно велики и в

границах более умеренных и узаконенных. Незачем выбегать ей за границы с

контрабандою. Она большая, необходимая, незаменимая пособница в

умственном развитии и деятельности человечества; но эта деятельность опять

же в ней одной зарождается и сосредоточивается.



Печать не жизнь, а отголосок жизни, самый звучный и продолжительный

из всех отголосков. Для лучшего упрочения и оправдания силы, выпавшей на

долю ее, в виду собственной пользы своей, своего сгбственного достоинства,

печать, особенно периодическая, должна отказаться от притязаний самояластия

и самозванства; не должна она ни себя обманывать, ни морочить других. Пусть

она свое повелительное я или мы спустит несколькими градусами пониже;

голос ее этим окрапнет и просветлеет. Много чуватвуем мы ее благодеяния и

много благодарны ей, но она слишком часто сама провозглашает себя

благодетельницею и спасительницею человечества. Это по крайней мере

неловко.



Еще одно: не следует каждому журналу, каждой газете преподавать

мнения и приговоры свои от имени коллективной печати; таковой печати нет.

Есть их много, и каждая отвечай за себя. Не лучше ли будет, конда окажется в

том надобность, сказать, например, вот так: "высокие обязанности и права,

возложенные на такую-то типографию (назвать ее по имени), дают нам

смелость сказать то-то и то-то". Оно будет скромнее, но вернее; каждая

типография - часть печати, а не абсолютная печать. А теперь выходит, что

каждый командующий взвводом, каждый газетчик говорит как будто Наполеон I,

от имени всего победоносного войска и, как он в Египте, возглашпет: "Воины,

не забывайте, что с высоты сих пирамид сорок веков смотрят на вас!"



***



"Как это тебе никогда не вздумалось жениться?" - спрашивал

посланника Шредера император Николай, в один из проездов своих через

Дрезден. "А потому,- отвечал он, - что я никогда не мог бы дозволить себе

ослушаться вашего величества". - "Как же так?" - "Ваше величество строго

запрещаете азартные игры, а из всех азартных игр женитьбаа самая азартная".



Он не только оставался до конца старым холостяком, но и секретарей

своихх присуждал на схимническую холостую жизнь. Иметь при себе женатого

секретаря казалось ему дипломатическою неблагопристойностью, чуть ли не

преступлением.



Он был совершенный образец дипломата старого покроя, старых

верований и обычаев. В числе хороших его официальных качеств было

убеждение, что хорроший дипломат должен иметь хорошего повара. Обеды его
Страница 103 из 105 Следующая страница