Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 104

славились в Европе. Он умел кормить, но и любил кормить; умел придавать

предлагаемому особый колорит, особенную смачность. За столом его вкусное

блюдо было вдвое вкуснее, чем за другим столом. Дело мастера боится. Le style

c'est l'homme.



Он долго был в царствование Александра I второстепенной пружиной в

нашей дипломатической администрации: много лет советником при Парижском

посольстве, еще более лет посланником при Саксонском дворе. Ог такого был

сложения и строя, что не мог не быть долго на том месте, куда его сажали

судьба и начальство. Подвжиности никакой в нем не было, даже материальной.

Он не признавал законности железных дорог и совершал поездки свои в уютной

и покойной дормезе, запряженной лошадьми. Он был человек образованный и

ппиятного разговора, многое и многих знал; но, разумеется, сочных и жирных

нескромностей ждать от него было нельзя, а все же было что послушать и чем

поживиться. Как в политике держался он преданий и узаконенных авторитетов,

так равно и в общежитии, в искусстве и литературе. В драматическом

отношении, вкус и сочувствие его долгим пребыванием в Париже были

воспитаны такими знаменитостями, как актрисы Жорж, Марс, как трагик

Тальма. Он не признавал, не мог и не хотел признавать, что искусство способно

идти иначе и дальше. Когда явилась Рашель, он смотрел на нее, как на

мятежницу, на самозванку; он не признавал за нею права, как отрицал право

железной дороги.



Однажды в Дрездене, за обедом у него, говорили о Рашели. Все

превозносили дарование ее; он один оставался непреклноным Сикамбром.

Наконец кто-то сказал: "Конечно, нужно прислушаться, привыкнуть к новой

дикции ее". - "Вы говорите, привыкнуть, - прервал с живостью Шредер, -

но привыкнуть можно ко всему. Дерите каждый день кошку за хвост, и вы тем

кончите, что привыкнете к ее жалобному мяуканью и визгу". Вы видите, он до

смелой оригинальности доводил независимость мнений своих.



Личным врагом его в жизни и в миросоздании был ветер

северо-восточный (Nord-Ost). Он не выносил его, не мог равнодушно и

спокойно говорить о нем. Надобно было видеть, как в большом Дрезденском

саду он защищался от него, лавировал и боролся с ним. Кажется, у него были

особенные платья, сюртуки, бекеши, шляпы именно на то приспособленные,

чтобы выходить на бой с противником своим. Само собою разумеется, что он

ненавидел сигары, как предосудительное ночовведение в европейские нравы.

Но зато с сапогами обращался он, как лакомый куритель обращается с сигарами.

Он, прежде чем обновить сапоги, давал им год и два хорошенько выстояться и

высохнуть; и все это в виду сохраенния здоровья.



Бессемейный, одинокий, все домашние заботы устремил он на

сбережение себя. И что же? Оно довольно благоразумно и никому не обидно.

Кончина его представляет психическое явление, довольно странное. У него

часто обедали два дрезденские приятеля его. В течение времени, один из них

умер, другой заболел. Занемог легко и Шредер, но он был на ногах и, казалось,

соблюдал порядок дня своего по-обыкновенному. Одним утром приказывает он

дворецкому накрыть стол к обеду на три прибора, прибавляя, что два

поименованные приятеля будут с ним обедать. Дворецкий удивился, но не

осмелился сделать возражение. В урочный час Шредер садится за стол один; во

все время обеда живо говорит он, то направо, то налево, как будто с сидящими

около него приятелями. К вечеру обнаружилась в нем сильная воспалительная

болезнь. Кажется, на другой день его уже не стало.



Это было мне рассказано его и моим доктором, знаменитым в Дрездене

Геденусом. Кажется, очень скоро затем умер и третий заочный и таинственный

собеседник.



***



Казалось бы, либерализм должен раскрывать ум и понятия. На меня

действует он совершенно противоположно: он съеживает и суживает их. NN

говорит про X., что он весь замуровлен в своих либеральных мыслях.



Странное сближение слов: замуроваться и se claquemurer. Неужели и

наше слово происходит от латинского muris, стена? Родства его с глаголом

замуравливать (посуду) искатт нечего.



***



Про одну даму, богато и гористо наделенную природою, NN говорит, что

кргда он смотрит на нее, она всегда напоминает ему известную надпись: сии

огромные сфинксы.



***



Немцевич, польский поэт, сказал про одну варшавскую худощавую даму,

что у нее не лицо, а два профиля; а о нем сказано было в сатирическом каталоге,

который ходил по городу: Niemcewicz, auteur d'une etude sur les plantations en

Amerique, ou il a plante sa femme (который на плантации в Америке посеял свою

жену).



По выходе из Петропавловской крепости с генералом сврим Костюшкой

отправился он в Америку, там женился на туземке и, при возвращении своем в

Европу, там ее и оставил. По крайней мере, таковы были варшавские слухи.



***



Это напоминает мне, что в старые годы и Москва промышляла

подобными сатиирческими проделками, например под заглавием: Тверской

бульвар, Пресненские пруды и так далее. Обыкновенно и стихи, и шутки, хотя и

с притязаниями на злостность, были довольно пресны. Вот образчики этого

остроумия, залежавшиеся в памяти моей.



Были в Москве две сестрицы, о них сказано:



Кривобокие, косые, Точно рвотный порошок.



Был тогда молодой человек, вышедший из купечества в гусарские

офицеры, собою очень красивый, на примете у многих дам, известный

долголетней связью с одной из милейших московских барынь, любезный,

вежливый, принятый в лучшие дома. Бульварный или Пресненский песнопевец

рисует его следующими стихами:



А Гусятников, купчишка, В униформе золотой, Крадется он исподтишка В круг блестящий и большой.



Надобно же иметь такую несчастную память, как я имею, чтобы

удержать в ней, за многими десятками лет, подобную дрянь. А между тем, как

ни пошлы, ни безграмотны эти стихи, они жадно переписывались сотнями рук,

как поздние стихи Пушкина и Грибоедова. Злость и ругательства имеют всегда

соблазнительную прелесть в глазах почтеннейшей публики.



Бывали, впрочем, в этом роде поопытки более удачные и замысловатые.

Например, ходила по рукам программа министерского концерта, в начале

царствования Александра I. Каждый сановник пеь какую-нибудь известную

песню. Один:



Винят меня в народе.



Другой, угрожаемый отставкою:



Я в пустыню удаляюсь Из прекрасных здешних мест.



Третий, который неоднократно менял место служения:



Мне моркотно молоденьке, Нигде места не найду.



Военный министр:



Всяк в своих желаньях волен. Лавры, вас я не ищу!



Морской:



Выйду я на реченьку, Посмотрю на быструю. Унеси ты мое горе, Быстра реченька с собой.



Министр финансов:



Доволен я судьбой И милою богат: О, Лиза, кто с тобою И бедности не рад?



Министр просвещения:



Ночною темнотою Покрылись небеса, Все люди для покою Сомкнули уж глаза.



И так далее. Все это было забавно, а не грубо и не обидно. Сами

осмяенные, если были они умны (в чем грешно было бы сомневаться), могли

семяться вместе с насмешниками и публикой.



Когда Дмитриев был назначен министром юстиции, какой-то забавник,

ссылаясь на стих одной из басен его:



И выбрал добрых псов,



выпустил стихотворение, к нему обращенное и кончающееся стихом:



Так будь же добр и ты, когда попал в собаки.



Помнится мне также песнь, слышанная мной в днтстве, о шведском

адмирале, который в царствование императрицы Екатерины был взят в плен и

прислан в Москву._Он является на бал в вокзале, которого содержатель, или

тогдашний Иван Иванович Излер, был Медокс. Около пленника вьются

московские барыни и, сколько помнится, они довольно остроумно и забавно

обрисованы.



Бывали шутки и в прозе, и в действии. В первых годах столетия, на

гулянье 1-го Мая, в Сокольниках, появилась лошадь в очках, с надписью

крупными буквами на лбу: только трех лет. Это насмешка над тогдашней

модой, которая и молодых людей наряжала в очки: до того времени они были

принадлежностью одних стариков. Карамзин, еще в 1796 годы, выставляет

волокиту, жертву любви:



Взгляните на меня: я в двадцать лет старик; Смотрю в очки, ношу парик.



Теперь это никого бы не удивило. В наше время близорукость и

плешивость очень распространились и сделались популярны.



***



Память - клубок, который, только что до него дотронешься,

разматтывается сам собою. Очки пробудили во мне воспоминание о двоестишии,

которое нашел я, когда рылся в русских старых книгах. Напал я на собрание

стихотворений какого-то князя Голицына: имени его не припомню; но был он,

вероятно, очень курнос, и вот тому поличное. Из всего тома, довольно

объемистого, отметил я только два следующие стиха:



И рад бы я очки иметь, Да не на что надеть.



Позднее, видал я в Московском Английском клубе князя Голицына,

который подходил под эту примету: носа у него почти совсем не было. Часто

порывался я спросить его, не он ли автор двух помянутых стихов; но

совестливость удерживала меня от нескромного вопроса. Он, по-видимому,

держался старого благочиния. Когда пудра была уже в изгнании,

сохранившейся остаток волос его (отчего нет у нас слова chevelure?) былл всегда

тщательно и набело напудрен. Пантал
Страница 104 из 105 Следующая страница