Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 105

оны и сапоги давно уже выгнали коротенькие штаны и башмаки с пряжками; но его не переуверили они, и даже в

клубе являлся он маркизом прошлого столетия. Странное дело, никогда в клубе

не видал я его ни за обеденным столом, ни за карточным; никогда не видал я,

чтобы он с кем-нибудь разгоаривал. Зачем же ездил он в клуб? Как теперь

рисуется он мне, в задней комнате, один, греющийся зимою у печки. Мимо него

многие проходили; но им было не до него. Довершить ли мои следственные

справки? Не тем будь он помянут, а прозвище его было: князь-моська; а такое

прозвище, говорили, было дано ему потому, что он любил кушать жареные

мовьки.



Что же, тут греха и бесчестия нет: были бы только моськи по вкусу.

Рассказывали, что во время кругосветного плавания, командир корабля, на

котором находился граф Толстой, приказал бросить в море обезьяну, которую

тот держал при себе. Но Толстой протестовал и просил командира позволить

ему зажарить ее и съесть. Впргчем, Толстой всегда отвергал правдивость этого

рассказа.



Встречались у нас, хотя и редко, сатирические объявления и в газетах.

Кажется, М.Ф. Орлов, в ранней молодовти, где-то на бале танцевал не в такт.

Вскоре затем явилось в газете, что в такой-то вечер был потерян такт и что

пгиглашают отыскавшего его доставить, за приличное награждение, в такую-то

улицу и в такой-то дом. Последствием этой шутки был поединок и, как

помнится, именно с князем Сергеем Сергеевичем Голицыным.



А вот жемчуг печатных прокад и злости. Был когда-то молодой

литератор, который очень тяготился малым чином своим и всячески скрывал

его. Хитрый и лукавый Воейков подметил эту слабость. В одной из издаваемых

им газет печатает он объявление, что у такого-то действительного статского

советника, называя его полным именем, пропала собака, что просят возвратить

ее и так далее, как обыкновенно бывает в подобных олъявлениях. В следующем

Љ является исправление доппущенной опечатки. Такой-то - опять полным

именем - не действительный статский советник, а губернский секретарь.

Пушкин восэищался этой проделкою и называл ее лучшим и гениальным

сатирическим произведением Воейкова.



***



Мы говорили выше о веселом обществе Галера. Василий Львович

Пушкин был в нем запевалой. Вот, отысканный в старых бумагах, первый

куплет песни, порпетой им в последний день масленицы:



Плыви, Галера! веселися, К Лиону в маскарад пустися. Один остался вечер нам! Там ждут нас фрау-баронесса, И сумасшедшая повеса, И Лиза Карловна уж там.



Веселое, молодое время! Любезный поэт Опасного Соседа тогда не

гооврил: "Ох, дайте отдохнуть и с силами собраться".



Тогда он не думал и не хотел отдыхать, а с ним и все поколение его. С

силами собираться было нечего: силы были все налицо - свеие, кипучие.

Вносим все это в поминки свои, в грешные поминки! Но в свое время все это

было, жило, двигалось, вертелось, радовалось, лббило, пило, наслаждалось;

иногда, вероятно, грустило и плакало. Все эти люди, весельчаки, имели утро

свое, полдень свой и вечер; теперь все поглощены одною ночью. Почему

ночному караульщику не осветить мимоходом эту ночь, не помянуть живым

словом почивших на ее темном и молчаливом лоне? Почему мельком, на

минуту, не собрать эти давно забытые, изглаженные черты? Не расцветить их,

не дать им хоть призрак прежнего облика и выражения? Почему не перелить в

один строй, в один напев, эти разлетевшиеся звуки и отголоски, давно

умолкнувшие?



Но от них никакой пользы и прибыли не будет. Не спрю. Но и от

сновидения ничего не дождешься; а все же, как-то приятно проснуться под

впечатлением приснившегося отрадного и улыбчивого сна. Почпму, наконец, не

помянуть и неизвестную нам Лизу Карловну, puisque Лиза Карловна il y a ou il y

a eu! (Которая что есть, то есть.) Шиллер обессмертил же в своем Wallensteins

Lage красавицу из пригородка, близ Дрездена: Was! der Blitz! Das ist die Gustel

aus Blasewitz.



В пятидесятых годах еще доказывали путешественникам эту Gustel,

которая в молодости тронула сердце поэта, но без успеха для него, так что, по

иным рассказам, он упрятал ее в стих более с сердцов и злопамятства. Василий

Львович, разумеется, далеко не Шиллер; но зато можно заключить из доброты

его, что если он упомянул о Лизе Карловне, то, наверное, из благодарности.



Все эии выше разбросангые заметки, куплеты, газетные объявления и так

далее, сами по себе малозначительны, взятые отдельно; но в совокупности они

имеют свой смысл и внутреннее содержание. Все это отголоски когда-то живой

речи, указатели, нравственно-статистические таблицы и цифры, которые знать

не худо, чтобы проверить итоги минувшего. Мы все держимся крупных чисел,

крупных событий, крупных личностей: дроби жизни мы откидыварм; но

надобно и их принимать в расчет.



Французы изобилуют сборниками подобных мелочей. Историки их

пользуются ими; а потому история их оживленнее, люднее, нежели другие. Они

не пренебрегают ссылаться на современные песни, сатиры, эпиграммы. Один

подобный рукописный сборник, известный под именем Maurepas, хганится

бережно в государственном архиве, в многотомных фолиантах. Можно сказать,

что все царствование Людовика XV переложено на песенник.



Известный Храповицкий оставил после себя большую рукопись, в

которой собраны были многие любопытные и неудобопечатаемые, по крайней

мере, в то время, случайные и карманные, более или менее сатирические

стихотворения. Тут и важный Ломоносов был вкладчиком с одою к бороде, или

о бороде (одою, вовсе непохожею на другие торжественные и официальные оды

его). Были тут и сатиры и куплеты князя Дмитрия Горчакова, сказки, довольно

скоромные, Александра Семеновича Хвостова и, помнится, Карабанова,

переводчика Вольтеровой "Альзиры". Находилось и стихотворение, которое

можно былоо, по складу и блеску, приписать Державину. Помню из него два

стиха, и то не вполне.



Когда Таврическая ночь Брала себе... на лоно...



Было тут несколько исторических эпиграмм, бойких и едких. Являлся

тут со стихами своими и какой-то Панцербитер - имя, кажется, не поддельное,

а настоящее. Кто теперь знает, что был у нас поэт Панцербитер? Где эта

рукопись? Вероятно, сгорела она в московском пожаре 12-го года. По крайней

мере, все попытки отыскать ее оказались напрасными. На всякий случай здесь

изложена явочная пометка о пропавшей без вести. В "Вестнике Европы",

издании Жуковского, было напечатано нисколько эпиграмм, взятых из этого

сборника и, разумеется, позволительных и целомудренных.



***



Кажется, можно, без зазрения совести, сказать, что русский народ,

вообще: поющий и пьющий. Наш простолюдин поет и пьет с радости и с горя;

поет и пьет за работой и от нечего делать, в дороге и дома, в празднике и будни.

В Германии, например, редко услышишь отдельную и одинокую песню. Но зато

в каждом городке, в каждом местечке, есть общество, братство пения; а иногда

да-три ремесленника, цеховые, собираются, учатся петь, спеваются, иногда

очень ладно и стройно; пооом сходятся в пивную и, за кружками пива, дают

вокальные концерты, что любо послушать. Немцы и французы имеют целую

литературу застольных песней. А мы, охотно поющие и охотно пьющие, ничего

такого не имеем.



В старых московских бумагах отыскалась подобная исключительная,

застольная песнь, которую сюда и заносим:



Веселый шум, пенье и смехи, Обмен бутылок и речей: Так празднует свои потехи Семья пирующих друзей. Все искрится, вино и шутки! Глаза горят, светлеет лоб, И в зачастую, в промежутки, За пробкой пробка хлоп да хлоп!



Хор: Подобно, древле, Ганимеду, Возьмемся дружно за одно. И наливай сосед соседу: Сосед везь любит пить вино!



Денис! Тебе почет с поклоном, Первоприсутствующий наш! Командуй нашим эскадроном И батареей крупных чаш. Правь и беседой, и попойкой: В боях наездник на врагов, Ты партизан не меньше бойкий В горячей стычке острых слов.



Хор: Подобно, древле, Ганимеду и проч.



А вот и наш Американец! В день славный, под Бородиным, Ты храбро нес солдатской ранец И щеголял штыком своим. На память дня того, Георгий Украсил боевую грудь: Средь наших мирных, братских оргий, Втормы ты по Денисе будь!



Хор: Подобно, древле, Ганимеду и проч.



И ты, наш меланхолик милый, Певец кладбища, Русский Грей! В венке из свежих роз с могилы, Вином хандру ты обогрей! Но не одной струной печальной Звучат душа твоя и речь. Ты мастер искрой гениальной И шутку пошлую поджечь.



Хор: Подобно, древле, Ганимеду и проч.



Ключа Кастальского питомец, И классик с головы до ног! Плохой ты Вакху богомолец, И нашу веру пренебрег По части рюмок и стаканов; Хоть между нами ты профан, Но у тебя есть твой Буянов: Он за тебя напьется пьян.



Хор: Подобно, древле, Ганимеду и проч.



Законам древних Муз подвластный, Тибулла нежный ученик! Ты Юга негой сладострастной Смягчил наш северный язык. Приди и чокнемся стобою, Бокал с бокалом, стих с стихом, Как уж давно душа с душою, Мы побраталися родством.



Хор: Подобно, древле, Ганимеду и проч.



Нас дружба всех усыновила, Мы все свои, мы все родня, Лучи мы одного светила, Мы искры одного огня. А дни летят, и без возврата! Как знать? Быть может, близок час, Когда того ль, другого ль брата, Не досчитаемся средь нас.



Хор: Пока, подобно Ганимеду, Возьмемся дружно за одно. Что ж? Наливай сосед соседу: Сосед ведь лю
Страница 105 из 105 Следующая страница