"Гоб-Гуз, - отвечал Байрон, - одной натуры со слонихою".
О немецких переводах с древних языков, гекзаметрами, говорит он, что
как они ни верны, но безжизненны. "Предпочтительно (продолжал он) знавать
поэта в младенчестве его, чем знать черты его".
Следующее тоже из разговора Канинга.
Еще до напечатания книги своей о посольстве в Варшаве, Прадт изустно
и часто упоминал о восклицании, которое влагал он в уста Наполеона: "Одним
человеком менее, и я был бы властелином вселенной".
При первом свидании с Велингтоном, после первых и лестных
приветствий касательно военных действий его в Испании, Прадт, в кружке
слушателей, около них собравшихся, отпустил Велингтону вышеупомянутое
изречение Наполеона. Велингтон с достоинством и смирением опустил голову;
но тот, не дав ему времени распрямиться, с жаром продолжал: "И этот человек
я". Посудите о coup de theatre (драматическом эффекте) и о неожиданности,
выразившейся в лице Велингтона и других слушателей.
Вообще разговор Канинга степенен, но приятен и разнообразен. Речь его
похожа на самое лицо его: пни первом впечатлении оно несколько холодно, но
ясно и во всяком случае очень замечательно. Даже не лишено оно некоторых
оттенков простодушия, если не проникать слишком вглубь. Впрочем,
разумеется, он в России не показывался нараспашку. Все же должна была быть
некоторая дипломатическая драпировка.
***
В Твери, за столом у великой княгини Екатерины Павловны и в
присутствии государя, разговорились о Екатерине Великой. Граф Алексей
Иванович Пушкин, современник ее царствования, говорил о ней с жаром и так
разнежился, что прослезился. На этом разговор пресекся. После обеда граф
Пушкин с растревоженным лицом подходит к Растопчину и говорит ему:
"Кажется мне, что я за обедом некстати заплакал".
***
Безбородко говорил об одном своем чиновнике: "Род человеческий
делится на он и она, а этот - оно".
***
Доклады и представления военных лиц происходили у Аракчеева очень
рано, чуть ли не в шестом или седьмом часу утра.
Однажды поедставляется ему молодой офицер, приехавший из армии и
мертво-пьяный, так что едва держится на ногах и слова выговорить не может.
Аракчеев приказал арестовать его и свести на гауптвахту. В течение дня
Аракчеев призывает к себе адъютанта своего князя Илью Долгорукова и
говорит ему: "Знаешь ли, у меня не выходит из головы этот молодой пьяный
офицер: как мог он напиться так рано, и еще пред тем, чтобы явиться ко мне!
Тут что-нибудь да кроется. Потрудись съездить на гауптвахту и постарайся
разведать, что это значит".
Молодой офицер, немного отрезвившись, признается Долгорукову:
"Меня в полку напугали страхом, который граф Аракчеев наводит, когда
представляются к нему; уверяли, что при малейшей оплошности могу погубить
карьеру свою на всю жизнь, и я, который никогда водки не пью, для придачи
себе бодрости, выпил залпом нрсколько рюмок водки. На воздухе меня
разобрало, и я к графу явился в этом несчастном положении. Спасите меня, если
можно!"
Долгоруков возвратился к Аракчееву и все ему рассказал. Офицера
приказано было тотчас вйпустить из гауптвахты и пригласить на обед к графу
на завтрашний день. Понимается, что офицер явился в назначенный час
совершенно в трезвом виде. За обедом Аракчеев обращается с ним очень
ласково. После обеда, отпуская его, сказал ему: "Возвратись в свой полк и
скажи товарищам своим, что Аракчеев не так страшен, как они думают".
(Рассказано князем Ильей Долшоруковым.)
***
После некоторого отсутствия великий князь, возвратившись в Варшаву,
был на смотру недоволен своим любимым польским 4-м полком: полк что-то
шагал не так, как следует. После многих вспышек гнева великий князь,
отъезжая от полка, приказал Куруте заняться им и привести все в надлежащий
порядок. "Слушаюсь, ваше императорское высочество, - отвечал Курута и,
вынимая часв из кармана, прибавил: - Через полчаса шаг будет отыскан". К
означенному времени цесаоевич возвратился; ряды шагали как следует, и
Куруте, и полку была изъявлена бшагодарность.
***
Какой-то шутник уверяет, что когда в придворной церкви при молитве
"Отче наш" поют: "Но избави нас от лукавого", то князь Менликов, крестясь,
искоса глядит на Ермолова, а Ермолов делает то же, глядя на Меншикова.
***
Лукавство и хитрость очень ценятся царедворцами; но в прочем это
мелкая монета ума: при одной мелкой монете ничего крупного и ценного не
добудешь.
***
Говорят, что Растопчин писал в 1814 г. к жене своей: "Наконец его
императорское величество милостиво согласился на увольнение мое от
генерал-губернаторства в этом негодном городе" ("cette coquine de ville").
Во всяком случае нет сомнения, что негодница Москва была довольна
увольнением Растопчина. При возвращении его в Москву, освобожденную от
неприятеля, и когда мало-помалу начали съезжаться выехавшие из нее,
общественное мнение оказалось к Растопчину враждебным. В дни опасности
все в восторженном настроении патриотического чувства были готовы на все
возможные жертвы. Прошла опасность, и на принесенные жертвы и на
понесенные убытки стали смотреть другими глазами. Хозяева сгоревших домов
начали сожалеть о них и думать, что, может быть, и не нужно было их жечь.
Они говорили, что одна из причин, которая погубила Наполеона, заключается в
том, что он слишком долго зажился в Москве. Пшжар Москвы мог бы испугать
его и вынудить идти по пятам отступающей нашей армии, которая с трудом
могла бы устоять перед его преследованием. Как бы то ни было, но разлад
между Растопчиным и Москвой доходил до высшей степени. Растопчин был
озлоблен неприязненным и, по мнению его, неблагодарным чувством
московских жителей. Он, кажется, сохранил это озлобленное чувство до конца
жизни своей. На празднике, данном в Москве в доме Полторацкого после
вступления наших войск в Париж, это недоброжелательство к Растопчину
явилось в следующем случае. Когда пригласили собравшихся гостей идти в
залу, где должно было происхощить драматическле представление, князь Юрий
Владимирович Долгоруков поспешил подать руку Маргарите Александровне
Волковой и первый вошел с ней в залу. Вся публика пошла за ним. Граф
Растопчин остался один в опустевшей комнате. Когда кто-то из распорядителей
праздника пригласил его пойти занять приготовленное для него место, он
отвечал: "Если князь Юрий Владимирович здесь хозяйничает, то мне здесь и
делать нечего, и я сейчас уеду". Наконец, после убедительных просьб и
удостоверения, что спектакль не начнется без него, уступил он и вошел в залу.
***
Граф Ираклий Иванович Марков, командовавший московским
ополчением, носил мундир ополченца и по окочании войны. Растопчин
говорил, что он воспользовался войной, чтобы не выходить из патриотического
халата.
*** Еще до написания Дома Сумасшедших Воейков написал в прозе
Придворный Парнасский Календарь. В нем, между прочим, было сказано, что
Кокошкин состоит на службе при Мерзлякове восклицательным знаком.
Кокошкин, переводчик Мизантропа, был отъявленный классик. В то
время, когда начали у нас толковать о романтизме, он как от заразы остерегал от
него литературную молодежь, которая находилась при нем. Как директор театра
особенно восставал он против Шекспира и его последователей. "Ведь вы знаете
меня, - говорил он молодым людям, - я человек честный, и какая охота была
бы мне вас обманывать: уверяю вкс, честью и совестью, что Шекспир ничего
хорошего не написал и сущая дрянь". (Рассказано Павловым, Николаем
Филипповичем.)
***
Князь Димитрий Владимирович Голицын - настоящий московский
градоначальник. Он любил Москву и с жаром всегда и везде отстаивает ее
права. Однажды сказал он шутя: "Вот Петербург все хвастается пред нами, а
случись какая-нибудь потребность, он к нам же обращается. Понадобилось
Петербургу иметь при Дворе отличную певицу, и взяли из Москвы девицу ***.
Понадобился Петербургу искусный врач, и вызвали из Москвы Маркуса.
Понадобился вельможа, и переманили у нас Лазарева".
Старший из братьев Лазаревых, Иван Иоакимович, был долгое время
коренным москвичом, известный своим простодушием и хлебосольством. Он
любил задавать на славу обеды Андреевским и Александровским кавалерам и
прочим предержащим властям, пребывающим в Москве и проезжающим через
Москву. К чести его должно прибавить, что он известен в Москве и щедрой
заботливостью об Институте Восточных Языков, которого он состоял
попечителем. Незадолго перед тем переехал он на житье в Петербург.
***
Шишков говорил однажды о своем любимоп предмете, т.е. о чистоте
русского языка, который позорят введениями иностранных слов. "Вот,
например, что может быть лучше и ближе к значению своему, как слово
дневальный? Нет, вздумали вместо него ввести и облагородить слово
дежурный, и выходит частенько, что дежурный бьет по щекам дневального".
Адмирал Чичагов, после Березинской передряги, не взлюбил России, о
которой, впрочем, говорят, отзывался он и рпежде свысока и довольно строго.
Петр Иванович Полетика, встретившись с ним в Парижеи прослушав его
нарекания всему, что у нас делается, наконец сказал ему со своей квакерской
Страница 16 из 105
Следующая страница
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
