Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 18

ератрица имела

особенный дар приспосабливать к обстоятельствам выражение лица своего.

Часто после вспышки гнева в кабинете подходила она к зеркалу, так сказать

углаживала, прибирала черты свои и являлась в приемную залу со светлым и

царственно приветливым лицом. Так, сказывают, было когда она получила

известие о революционном движении и кровавом событии в Варшавр.

Императрице доложили о приезде курьера. Она пошла в свой кабинет, прочла

доставленные ей донесения и выслушала рассказы приезжего. Можно

представить себе, как все это е евзволновало. Она очень вспылила и топала

ногой. Пробыв несколько времени в кабинете, возвратилась она в комнату, где

оставила свое общество, с великим князем Константином Павловичем под руку

и, смеясь, сказала: "Не осуждайте меня, что являюсь с молодым человеком".

Она досидела весь вечер, как будто ни в чем не бывало, и никтг не мог

догадаться, что у нее было на уме и на душе.



Вот еще любопытные очерки из рассказов той же графини Головиной: "В

1790 году, муж мой, в чине полковника, получил полк и отправился в армию.

Вскоре затем поехала я к нему. Квартира была в Бендерах. Тут нашла я княгиню

Долгорукую и г-жу Витте, бывшую впоследствии графиней Потоцкой. Муж

мой, по распоряжению начальства, отправился к осажденной Килии. Он

командовал конным полком, но на этот раз дали ему пехотный полк. Я была

очень огорчена отъездом его: мне было как-то неловко оставаться в этом

военном лагере, где с часу на час ожидали князя Потемкина. Я отстала от

общества и заперлась дома, чтобы избежать влнений и суматохи, которые

обыкновенно бывали в ожидании князя. Наконец он приеха и прислал

приглашение мне к себе на вечер. Мне советовали быть особенно внимательной

и почтительной с князем, который здесь едва ли не царствует. "Я знакома с ним,

- отвечала я, - и встречалась у дяди моего (Ивана Ивановича Шувалова); не

знаю, почему мне быть с ним иначе, как и прежде бывала".



Князь встретил меня с отменной вежливостью. Большая компата полна

была генералами, между коими заметила я князя Репнина: он держался так

почтительно, что это неприятно меня удивило. Вечеринки у князя Потемкина

часто возобновлялись. Роскошь и великолепие всей обстановки доходили до

высшей степени. Это было азиатское волшебство. В те дни, когда не было бала,

собирались обыкновенно в диванной комнате. Мебели обиты были тканью

серебряной и розовой; таким же ковром был обит и пол. На красивом столе

стояла филигранная курильница, в которой горелт аравийские благовония.

Князь обыкновенно носил платье с собольей опушкой, алмазную звезду и

ленты, Георгиевскую и Андреевскую. За столом служили великорослые

кирасиры, одетые в красные колеты. На головах были черные меховые шапаи с

султаном. Перевязи их были посеребрены. Они шли попарно и напоминали

театральных солдат. В продолжение ужина, прекрасно устроенный оркестр, при

пятидесяти роговых инструментах, исполнял лучшие симфонии. Но все это

меня не веселило и не занимало, и жила я одной надеждой вырваться из этого

круга.



Однажды пушечная пальба возвестила взятие Килии. Я, не помня себя от

радости, узнав, что мой муж жив и здоров, поспешила к молебствию. Тут

просила я князя приказать мужу моему возвратиться. Кнчзь обещал исполнить

мою просьбу и в самом деле тотчас же отправил ордер спросить графа

Головина, хочет ли он того или нет. Муж был только в ста верстах от нас и

приехал верхом на другой день. Мне хотелось немедлерно возвратиться в

Петербург. Но вскоре должны были праздновать день Св. Екатерины. Князь

Потемкин был всегда так приветлив и благосклонен ко мне, что неловко было

бы нам уехатт до празднества, и мы выезд свой отсрочили.



В день празднества повезли нас в линейках мим одвухсоттысячной

армии, расставленной по обеим сторонам дороги. Войска нам салютовали.

Подъехали мы к обширной подземной зале, богато и роскошно убранной. В

верхней галерее были музыканты. Звуки инструментов, раздававшиеся в

подземелье, были несколько глухи, но это самое придавало им какую-то

пленительную таинственность. На обратном пути сопровождала нас

непрерывная пальба. Бочки с зажженной смолой, расставленные по дороге,

служили нам фонарями".



Читая эти описания, нельзя не вспомнить, что Державин метко сказал

про Потемкина: "Великолепный князь Тавриды".



***



Князь Платон Степанович Мещерский был при Екатерине наместником в

Казани, откуда приехал он с разными проектами и бумагами для представления

их на благоусмотрение императрицф. Бумаги были ей отданы, и Мещерский

ожидал приказания явиться к императрице для доклада. Однажды на куртаге

императрица извиняется перед ним, что еще не призывала его. "Помилуйте,

ваше величество, я ваш, дела ваши, губернии вашии; хоть меня и вовсе не

призывайте, это совершенно от вас зависмт". Наконец день назанчен.

Мещеский является к императрице и перед началом доклада кладет шляпу

свою на столик ее, запросто подвигает стул себе и садится. Государыня сначала

была несколько удивлена такой непринужденностью, но потом, разобрав его

бумаги и выслушав его, осталась им очень довольна и оценила его ум.



Павел Петрович, будучи еще великим князем, полюбил его. Однажды

был назначен у великого князя бал в Павловске или Гатчине. Племянник

Мещерского, граф Николай Петрович Румянцев, встретясь с ним, говорит ему,

что надеется видеться с ним в такой-то день. "А где же?" - "Да у великого

князя: у него бал, и вы, верно, приглашены". - "Нет, - отвечает Мещерский,

- но я все-таки приеду". - "Как же так? Великий князь принлашает, может

быть, только своих приближенных". - "Все равно, я так люблю великого князя

и великую княгиню, что не стану ожидать приглашения". Румянцев для

предупреждения беды счел за нужное доложить о том великому князю,

который, много смеявшись тому, велел пригласить Мещерского.



Поговорка: старам стала, плохам стала, ведетчя от этого Мещерского.

Эти слова сказаны о нем казанским татарином.



При проезде Мещерского через какой-то город Казанской губернии,

городничий не велел растворять ворота какого-то здания, хотел провести его

через калитку. "Это что? - говорит наместник. - Я-то пролезу, но чин мой не

пролезет".



Император Павел, собираясь ехать в Казань, сказал ему: "Смотри,

Мещерский, не проводи меня через калитку: мой чин еще повыше твоего".

(Рассказано Петром Степановичем Молчановым.)



***



А право, напрасно закидали у нас бедного Тредьяковского такой грязью:

его правила о стихосложении вовсе не дурны. Его мысль, что наш язык должен

образоваться употреблением, что научат нас им говорить благоразумные

министры и проч., очень справедлива. Он чувствовал, что один письменный

язык есть язык мертвый. Здесь он как будто предчувствует и предугадывает

Карамзина. Но как Моисей, он сам нк увпел и не умел достигнуть обетованной

земли. Надобно когда-нибудь сличить Тредьяковского и Хвостова в переводе их

поэмы Буало: L'art poetique.



Досужных дней труды, или трудов излишки, О, малые мои, две собранные книжки, Вы знаете, что вам у многих быть в руках,



сказал Тредьяковский в предисловии к одному из своих сочинений. Чем же это

не нашего времени стихи? В них и ясность, и простота. Наперстничество

употреблено у него в смысле соперничество. Жаль, что в наших словарях не

приводят примеров различного употребления слов и выражений, какими

являются они в разных литературных эпохах и у разных писателей. Наши

словари доныне более или менее полное собрание слов, а не указатели языка,

как французские словари, по коим можно пройти почти полный курс истории

французского языка и французской литературы.



Кажется, мало известна эпиграмма Крылова на переведенную Хвостовым

поэму Буало:



"Ты ль это, Буало? Скажи, что за наряд? Тебя узнать нельзя; конечно, ты вздурился?" - Молчи, нарочно я в Хвостова нарядился: Я еду в маскарад .



***



Говорили о поколенном портрете О*** (отличающегося малорослостью),

писанном живописцем Варнеком. "Лееив же должен быть художник, - сказал

NN, - немного стоило бы труда написать его и во весь рост".



***



Греч где-то напечатал, что Булгарин в мизинце своем имеет более ума,

нежели все его противники.



"Жаль, - сказал NN, - что он в таком случае не пишет одним мизинцем

своим".



***



Бенкендорф (отец Александра Христофоровича) был очень рассеян.

Проезжая через какой-то город, зашел он на почту проведать, нет ли писем на

его имя. "А как ваша фамилия?" - спрашивает его почтовый чиновник. "Моя

фамилия?" - повторяет он несколько раз и никак не может ее вспомнить.

Наконец говорит, что придет после и уходит. На улице встречается он со

знакомым. "Здравствуйте, Бенкендорф". - "Как ты сказал? Да, да,

Бенкендорф", - и тут же побезал на почту.



Однажды он был у кого-то на бале. Бал довольно поздно окончился,

гости разъехались. Остались друг перед другом только хозяин и Бенкендорф.

Разговор шел плохо: тому и другому хотелось отдохнуть и спать. Хозяин, видя,

что гость его не уезжает, предлагает, не пойти ли им в кабмнет. Бенкендорф,

поморщившись, отвечает: "Пожалуй, пойдем". В кабинете было им не легче.

Бенкендорф, по своему положению в обществе, пользовался большим

уважением. Хозяину нельзя же было объяснить на
Страница 18 из 105 Следующая страница