олитики в делах Европы и всего мира.
Английский деспотизм обычаеев превосходит всякое понятие. В оперную
залу не впустят иностранца, если у него серая шляпа в руках. Если едешь в
омнибусе и поклонишься знакомому на улице, он примет это за неприличие и за
обиду. За обедом есть не как едят другие, ставить рюмку не на ту сторону где
должно, резать, а не ломать свой ломоть хлеба: все это может погубить человека
в общественном мнении; и как ни будь он умен и любезен, а прослывет
дикарем.
Что за прелесть английская езда! Катишься по дороге, как по бархату, не
зацепишься за камушек. Колес и не слыхать. Дорожную четырехмесьную
карету, в коотрой покойно сидят шесть человек, везет пара лошадей, но зато
каких! Около 35 верст проезжаешь в два часа с половиной. У нас ездят скорее,
но часто позднее доезжаешь до места. Здесь минута в минуту приезжаешь в
известный час. Здесь на деле сбывается пословица: тише едешь, дальше будешь.
К тому же нет мучительства для лошадей. Не слыхать кучерского ругаательства
и голоса. Бичом своим он лошадей не погоняет, лошади пользуются также
личными и гражданскими правами. Огромная машина словно катится сама
собою.
Из Брайтона ездили мы в близкий городок Левис. После моря и голых
Брайтонских берегов глаза отдыхают на зелени пригорков, деревьев и лугов,
окружающих Левис. В Англии зелень имеет особую свежесть и прелест. Мы
попали на скотский рынок или ярмарку. Коровы, бараны, свиньи и мясники все
были налицо в движении. Английский скот имеет также свое особенное
дородство и достоинство.
Во время нашего luncheon (завтрака) в гостинице подъезжает к крыльцу
четвероместная карета, очень красивая, пара хороших лошадей, кучер одет
порядочно. Вылезают четыре человека также весьма пристойной наружности по
виду и по одежде. Кто это? Джентльмены ли они, или опселяне, т.е., по-нашему,
мужики? Зашел о том спор между нами. На поверку вышло мужики, но мужики
вольные хлебопашцы, т.е. фермеры. Выпив по стакану портера, отправились
они на свой скотский базар. Эти господа могли нам дать мерку и образчик всего
того, чем Англия отличается от других государств.
Когда и видишь солнце в Англии, то не иначе, как сквозь туман и дым:
словно парная и испаряжщаяся репа.
***
Извлечение в переводе из неизданных на французском языке
собственноручных записок польского короля Станислава Понятовского.
1) Мой портрет {В прошлом веке, а особенно во Франции, такие
портреты были в большой моде и служили светской забавою в высшем и
литературном обществе.}
Вот что автор говорит в начале: "Писал я его в 1756 году, перечитал в
1760 году. Тогда прибавил я к нему нексолько слов, записанных под этим
числом. В продолжении моих записок укажу откровенно читателю моему на те
изменения, которые годы и обстоятельства внесли в мой портрет, по крайней
мере настолько, насколько дано человеку познавать себя".
Начитавшист много портретов, я захотел написать и свой.
Был бы я доволен наружностью своей, если был бы ростом несколько
повыше, если бы нога моя (la jambe) была стройнее, нос менее орлиный, зрение
не столь близорукое, зубы более на виду. Нимало не думаю, что и при
исправлении этих недостатков вышел бы я красавцем; но не желал бы быть
пригожее, потому что признаю в физиономии своей благородство и
выразительность; полагаю, что в осанке, движениях (jestes) моих есть что-то
изящное и отличителлное, которое может везде обратить внимание на меня.
Моя близорукость дает мне однако же и не редко вид несколько смущенный и
мрачный (imbarasse et sombre), но это не надолго. После минутного ощущения
неловкости (должен сознаться и в погрешности) часто в осанке (contenance)
моей обнаруживается излишняя гордость.
Отличное воспитание, полученное мной, много содействовало мне к
прикрытию недостатков моих, как внешних, так и ума моего. Оно помолло мне
извлечь возможную пользу из моих способностей и выказать их несорзмерно с
их истинным достоинством! Достаточно имею ума, чтобы быть в уровень с
каждым предметом разговора; но ум мой не довольно плодовит, чтобы надолго
овладеть разговором и направить его, разве речь зайдет о таком предмете, в
котором могут принять участие чувство и живой вкус, которым одарила меня
природа ко всему, что относится до художеств. Скоро подмечаю и схватываю
все смешное (le ridicule) и ложное и все людские странности и кривизны
(travers). Часто давал я людям это чувствовать слишком скоро и резко. По
врожденному отвращению, ненавижу дурное общество.
Большая доля лени не дала мне возможности развить, сколько бы
следовало, мои дарования и познания. Принимаюсь ли за работу, то не иначе
как по вдохновению; делаю много за один раз и вдруг, или же ничего не делаю.
Я не легко выказываюсь и высказываюсь (je ne me compromets pas aisement), и
вследствие того кажусь я искуснее, нежели бываю на самом деле. Что же
касается до управления делами (la condute des affaires), то прилагаю к ним
обыкновенно слишком много поспешности и откровенности, а потому нередпо
ваадаю в промаэи (des pas de clerc). Я мог бы хорошо судить о деле, заметить
ошибку в проекте или недостаток в том, кто должен привести этот проект в
исполнение; но мне к тому нужны еще и совер постороннего, и узда, чтобы
самому не впасть в ошибку.
Я чрезмерно чувствителен, но живее чувствую суорбь, нежели радость.
Горе слишком сильно овладевало бы мною, если бы в глубине сердца не
таилось предчувствие великого счастья в будущем. Рожденный с пламенным и
обширным честолюбием, питаю в себе мысли о преобразованиях, о пользе и
славе отечества моего: эти мысли сделались как бы канвою всех действий моих
и всей жизни моей.
Я не считал себя пригодным к женскому обществу. Первые опыты
сближения моего с женщинами казались мне случайными и условными.
Наконец познал я нежность любви: люблю так страстно, что малейшая неудача
в любви моей сделала бы из меня несчастнейшего человека в мире и повергла
бы меня в совершенное уныние.
Обязанности дружбы для меня священны: простираю их далеко. Если
мой друг провинится предо мной, то готов я сделать все возможное, чтобы
отвратить разрыв между нами; долго после оскорбления, им мне нанесенного,
помню только то, чем был я ему некогда обязан. Я признаю себя добрым и
верным другом. Правда, дружен я не со многими, но всегда безгранично
благодарен за всякое добро, мне оказанное. Хотя очень скоро подмечаю
недостатки ближнего, но очень охотно прощаю их, вследствие рассуждения, к
которому часто прибешал, а именно: как ни почитай себя добродетельным, но
если беспристрастно всмотришься в себя, то отыщешь в себе тайные
соотношения (affinites), весьма унизительные с величайшими преступлениями,
которым недостает только случая и сильного давления, чтобы распуститься.
Беда, если не будешь строго сторожить за собой.
Люблю давать, ненавижу скрряжничество, но зато не очень умею
распоряжаться тем, что имею. Не так крепко храню тайны свои, как тайны
чужие, на которые я очень совестлив. Я очень сострадателен. Мне так приятно
видеть себя любимым и одобряемым, что самолюбие мое возросло бы до
крайности, если бы опасение казаться смешным (la crainte du ridicule) и навык
светских приличий не научили бы меня умению обуздывать себя в этом
отношении. Впрочем, я не лгу, столько же по нравственным правилам, сколько
и по врожденному отвращению ко всякому лицемерию.
Не могу сказать о себе, что я набожен, по общему значению этого слова,
и далек я от того; он смею сказать, что люблю Бога и часто молитвою
обращаюсь к Нему. Я не чужд утешительного убеждения, что Он оказывает нам
милость Свою, когда мы о том просим его. Мне еще даровано счастье любить
родителей моих, как по склонности, так и по обязанности. Хотя, под первым
движением досады, мысль об отмщении и могла бы придти мне в голову, но
полагаю, что не мог бы я осуществить ее на деле: жалость взяла бы верх.
Случается, что прощаешь по слабости так же часто, как и по великодушию.
Опасаюсь, что по этой причине многим из моих предположений на будущее
время не дано будет обратиться в действительность. Охотно размышляю и
достаточно наделен воображением, чтобы не скучать наедине и без книги,
особенно с тех пор, что я люблю. (1756 год.)
Должен я ныне прибавить, что могу долго и постоянно желать одного и
того же (les memes choses). Наблюдая за собой, пришел я к заключению, что,
находясь уже три года среди людей отвратительных и гнусных (detestables),
которые навлекли на меня ужасные страдания, я сжелался менее способным
ненавидеть (moins haineux). Не знаю, истощился ли мой запас нееависти, или
кажется мне, что видал я и хуже этого. Если буду когда-нибудь счастлив, то
желал бы я, чтобы все были счастливы, и никому не было бы повода сожалеть о
счастии моем". (1760 год.)
История может, конечно, отказать несчастному Понятовскому в
государственных качествах, которыми должен обладать правитель народа; но,
прочитав сей портрет, который нельзя заподозрить в несходстве и в недостатке
чистосердечия, нельзя, забывая венценосца, не сочувствовать человеку. Да и все
современные свидетельства соглашаются в похвальном и лестном отзыве о нем.
Сочувствуя, нельзя и не пожалеть об игралище и жертве каких-то
Страница 21 из 105
Следующая страница
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
