Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 22

обольстительных и счастливых обстоятельств, которые, почти мимо воли его,

вознесли его на блестящую вершину, а потом низринули в смутные

столкновения, заперли в безысходную засаду и устремили к окочнательному

падению.



Впрочем, и при большей твердости духа, и при лучшем умении вести

державные дела, едва ли мог бы Понятовский или кто другой усидеть на шатком

польском престоле. Историческип, географические и соседственные сервитюды

и давление влекли роковою силой Польшу к неминуемой гибели и, так сказать,

политическому самоубийству. Можно сказать, что внешние тяготения ослабили

и ампутировали Польшу; но и Польша сама собою деятельно работала в смысле

окончательного разложения своего.



Мы упомянули о географических условиях Польши, заимствуы мысль у

князя Паскевича. Его спрашивали, почему поляки всегда раболепствуют или

бунтуют. "Такова уже их география", - отвечал наместник.



Пойдем далее в выписках своих.



2) Поручение, данное Ностицу в Варшаве.



Сделанное мне предложение.



Вскоре по кончине Августа III, курфюрст, старший сын его, сделал в

Польше попытки, чтобы наследовать ему. Супругс его частным образом

действовала под рукой в этом же смысле. Камергер Ностиц прислан был в

Варшаву с этой целью. Саксонский двор вздумал, между прочим, предложмть

мне денежную сумму и много других обещаний, с тем чтобы я отказался от

подобного соискательства. Советник Шмидт, на которого возложены были эти

переговоры, сам смеялся, все это мне передавая и угадывая заранее мой ответ.

Но все эти саксонские проекты уничтожены были оспой, от которой курфюрст

умер, и никто не хотел заменить его одним из братьев.



3) Важное предложение, сделанное мне Кейзерлингом



Около половины 1764 года, когда затруднительности к моему избранию

на престол, по-видимому, более и более скоплялись, посол Кейзерлинг, который

всегда оказывал мне самую приязненную доверенность, спросил меня однажды:

"Что скажете вы о мысли, которая пришла мне в голову и о которой желал бы я

знать мнение ваше, а именно: нельзя ли было бы, вместо вас, призвать к

престолу дядю вашего, русского палатина, князя Чарторыского? Скажите мне

искренно: что быьо бы полезнее для Польши? Вы дадите мне на это ответ через

три дня".



В этот промежуток времени тысяча различных мыслей выказали мне

вопрос сей со всех сторон. Главнейшая мысль, более всех меня озаботившая,

была та, что рано или поздно императриц аможет обвенчаться со мной, если

буду я корглем; а если королем не буду, то и браку этому нкиогда не бывать. С

другой стороны, три человека, которых я тогда наиболее любил, были: старший

брат мой, Ржевуский (в то время писарж, а после маршал) и Браоицкий, с

которым дружественно сблизился я в России. Нужно сказать, что дядя мой

палатин явил этим трем лицам чувствительные доказательства

недоброжелательства своего. Наконец, знал я деспотический и неукротимый

нрав моего дяди. Все это, по истечении трех дней, побудило меня сказать:

"Какой ни имел бы я повод полагать, что дядя лично дружески расположен ко

мне, но не могу не сознаться, что, по мнению моему, царствование дяди моего

было бы крутым и жестким, и по этой причине думаю, что для блага народа

лучше было бы мне быть королем, а не ему".



Как скоро Кейзерлинг выслушал мой ответ, он воскликнул с живостью:

"Боже упаси нас от жестокосердного царствования, - и прибавиь, - чтобы не

было впредь и в помине о том".



Это обстоятельство, столь важное в жизни моей, более всего утвердило

меня в убеждении, что из всех человеческих заблуждений менее всех

простительное есть гордость. Тот, кто хвалится тем, что он в таком или другом

случае хорошо сказал или хорошо действовал, не принимает в соображение, что

человек не в силах дать себе мысль, что все мысли - и преимущественно те,

которые впоследствии наиболее обольщают нас одержанным успехом, -

исходят от Того, Кому благоугодно было нам их ниспослать.



Только спустя восемь лет после этого ответа представился уму моему

тот, который надлежало бы мне сделать, а именно: "Не хочу быть королем без

уыеренности, что буду супругом императрицы. Если будет мне в том отказано,

то прошу одного удостоверения в благорасположении будущего короля к трем

друзьям моим; я же останусь частным лицом. Корона без императрицы не имеет

для меня никакой прелести". Таким образом все примирил бы я. В первом

случае, до какой степени блеска и благоденствия возвысилась бы Польша! В

другом случае снискал бы я себе новое прав на уважение и признательность

императрицы. Вместе с тем обеспечил бы я фортуну трех друзей моих, а равно

мог бы я быть уверенным в особой ко мне милости дяди моего и во всех

возможных выгодах и приятностях, коими пользоваться может частный

человек. Я отвратил бы от себя все скорби и от отечества моего все бедствия, на

которые будет указано в продолжении сих Записок.



А первоначальная причина всех этих неблагоприятных последствий

заключается в том, что дядя мой никоода простить не мог, что не он, а я

сделался королем. Я уверен, что доходило до сведения его (если не сам он

внушил его) предложение, сделанное мне Кейзерлингом. Сужу о том потому,

что, спустя несколько месяцев, когда речь зашла о противодействиях, даже до

пролития крови, которые может встретить избрание мое на престол, и я отвечал,

что скорее откажусь от короны, нежели потерплю, чтобы избрание мое стоило

единой капли польской крови, то княгиня Стражница (Straznik?), впоследствии

маршальша, горячо сказала немногие следующие слова: "Да ведь зависело

только от..." (mais il n'a dependu que...), и тут в смущении прервала речь свою и

обратила разговор на другие предметы.



Почти то же повторилось, хотяи не в таких размерах, при назначении

императором Александром в наместники Зайончека, тогда же пожалованного в

княжеское достоинство. Это назначение было для всех совершенно

неожиданное и всех удивило. Второй князь Адам Чарторыский и вся Пулавская

{Пулавы - великолепное, недалеко от Варшавы, помстье Чарторыских,

посещаемое путешественниками и воспетое поэтами.} партия желали и

полагали, что выбор императора падет на него.



Зайончек был храбрый генерал (как почти и все поляки храбры на

войне), лишился ноги в сражении, ходил на костылях, был человек честный, но

вовсе не был на виду и не имел тех блестящих качеств, которые вызывают на

честолюбие. Он не имел ни партип, ни клевретов, ни трубачей за спбя; мало

имел даже и связей в варшавском аристократическом обществе. По старости лет

своих не имел и поклонниц и усердных ходатайниц в прекрасном поле (а в

Польше непременно нужно иметь свою партид и свой вспомогательный

летучий женский отряд). По всему этому император именно и обратил внимание

свое на него. Однажды в Варшаве призывает он генерала Зайончека в свой

кабинет и спрашивает мнения его, кого бы назначить наместником царства.

Выслушав его, государь говорит ему: "А мой выбор уже сделан: я вас

назначаю". Старик, никогда о том и не мечтавший, не менее публики удивлен

был, когда, вошедши в царский кабинет рядовым генаралом, вышел он из него

царским наместником. Разумеется, не одно это назначение посеялов обществе

семена рздора и оппозиции; но, по всем соображениям, оно не мало могло тому

и содействовать. Впрочем, для соблюдения истины должно прибавить, что, по

общему мнению, сильно разыгралось тут не столько обманутое честолюбие

князя Чарторыского, сколько деятельное и суетливое честолюбие семейства его.



4) Отрывок из письма императрицы 2 августа 1762 г.



"Согласно с желанием его, отправляю графа Кейзерлинга послом в

Польшу, чтобы сделать вас королем (pour vous faire roi). A если он в том не

успрет, то пусть будет избран князь Адам" (Чарторыский).



Зимой 1763-1764 годов писал я императрице: "Не делайте меня

королем, а снова призовите к себе". Не одни сердечные чувства побуждали меня

выразить эту просьбу. Я был убежден, что могу принести в таком случае более

пользы отечеству моему как частное лицо при ней, нежели здесь как король. Но

просьбы мои не получили удовлетворения.



5) Анекдот, касающийся до избрания моего



За несколько недель до дня, назначенного для моегои збрания, в

императрице возникло сильное опасение, что избрание мое может вовлечь ее в

большие затруднения и даже в войну с Портою. Вопреки Панину, писалс она к

Кейзерлингу, что, опасаясь многих неудобств за Россию и за себя от слишком

упорного настаивания на избрание мое в короли, она повелевает ему не

доходить до формального предстательства за меня (de ne pas risquer une

recommandation formelle), но ограничиться действием, которое он почтет

влекущим за собой наименее худых последствий (les consequences les moins

facheuses).



Панин осмелился написть Кейзерлингу: "Не знаю, что пишет вам

императрица; но после всего что мы доныне сделали, честь императрицы и

государства нашего так связана с этим вопросом, что, отступвя от него, мы

много повредили бы себе. Итак, продолжайте как следует, чтобы довершить это

дело. Смело вам это высказываю" (C'est moi qui vous le dis hardiment).



И Кейзерлинг не побоялся олсушаться своей государыни и последовать

совету ее первого министра. Он изложил формальный акт предстательства за

меня от имени императрицы. А как бы
Страница 22 из 105 Следующая страница