л он в то время болен и не мог лично
представить его примасу (кка то обыкновенно делалось в прежних избраниях),
то и представил бумагу свою через посольского секретаря, барона Аша.
Избрание мое совершилось единогласно и в таком порядке и мире, что
большое число дам присутствовало на избирательном поле, посреди дворянских
эскадронов. Только и был при этом один несчастный случай: лошадь лягнула в
господина Трояновского и раздробила ему ногу. Многие дамы сливали голоса
свои за избирательными кликами воеводств, когда примас на колеснице своей
проезжал и собирал от маршалов воеводских конфедераций избирательные
записки за скрепою тех, которые состояли налицо. По общему мнению, около
25 тысяч человек окружало избирательное поле, и в этом числе ни один голос не
восстал против меня.
Что ни говори, а если смотреть беспристрастно, то в этой отрывочной
исповеди не обрисовывается пошлый и своекорыстный честолюбец. Тут
честолюбие есть, но оно очищено и облагорожено более возвышенными
побужениями; оно питается двойной любовью. В исповеднике видим хотя и
грешника, но честного человека; видим здравый ум, который хорошо и верно
судит о настоящем положении и также верно предвидит опасения в будущем.
Он раскаивается в том, что увлекся, что не следовал видам, которые сам
исчислил и оценил; но раскаивается поздно. Впрочем, когда же в делах
житейских раскаяние не бывает поздней добродетелью?
Вместе с тем втден здесь и поляк-мечтатель. Польская политика всеода
сбивается на фантазию. Романтической литературы еще и в помине не было, а
благодаря полякам была уже романтическая политика, пренебрегающая
единствами времери, места и действия. У них нет классичрского воззпения на
вещи и события. Все перед ними освещается фальшфейерами, которые
принимают они за маяки.
В своей романтической мечтательности, в своей галлюцинации
Понятовский строит свой воздушный замок, свой воздушный престол на
несбыточном браке с императрицей. Его не пугает, не отрезвляет вся
несообразность подобной надежды; его не пробуждает от сновидения вся
историческая, политическая и русско-народная невозможность такого события.
Для романтической политики нет ни граней, ни законов: для нее нет никаких
невозможностей. В покушениях своих, в политических стремлениях поляки не
признают роковой силы слова невозможность.
Не видали ли мы много примеров тому и после Понятовского? Кому из
поляков не грезилось хотя раз в жизни, что Европа почтет для себя
обязанностью и удовольствием предложить ему руку и сердце свое и принести в
приданое все силы и войска свои? И легковерный и несчастный прляк,
рассчитывая на это будущее, губит свое настоящее. Он пускается во всяя тяжкая,
ставит ребром свой последний злотый, свои последние усилия и надежды и
окончательно разоряется впредь до новоло самообольщения, до нового марева и
новых жертвоприношений неисправимой мечте своей. Разумеется,
государственной политике должно, при таких периодических увлечениях и
припадках, быть всегда настороже. Это периодико-хроническое распшложение
угрожает спокойствию и безопасности соседей. Все это так; но сердиться на
поляков не за что, а ненавидеть мечтателей и подавно. Вспомним слово князя
Паскевича: вся их романтическая политика грешит роковыми условиями
непреложной географии.
Странная и какая-то таинственно-роковая игра запечатлела судьбу
Понятовского. Будущее царствование его случайно возродилось в Петербурге: в
Петербурге же и погасло это посмертное царствование. По движению
великодушия и рыцарства императора Павла, развенчанный венценосец был
призван в Петербург. Царской тени его воздаваемы были почести, подобающие
неизгладимому величию царского достоинства. Он жил в Мраморном дворце,
окруженный придворным штатом. На всех праздниках, во всех торжествах
император Павел уделял ему царское место. Он постоянно был к нему
внимателен и приветлив, с той врожденной и утонченной вежливостью, которая
отличала императора Павла, когда он к кому благоволил и не был по
раздражением неприятных впечатлений. Одним словом, Понятовский жил и
умер в Петербурге польским королем, но только без польского королевства.
Впрочем, едва ли в Варшаве владел он этим королевством.
Как много драматических движений и неожиданностей в этой участи;
как много глубокого исторического и нравственного смысла! Здесь история в
романе, и роман в истории.
***
"Какое несчастие пошло у нас на баснописцев, - говорил граф Сакен. -
Давно ли мы лишились Крылова, а вот теперь умирает Данилевский!"
(сочинитель военной истории 12-го и последовавших годов).
***
Известно, что император Александр Павлович в последние годы
царствования своего совершал частые и повсеместные поездки по обширным
протяжениям России. В это время дорожная деятельность и повинность
доходили до крайности. Ежегодно и по нескольку раз в год делали дороги,
переделывали их и все-таки не доделывали, разве под проезд государя; а там
опять начнется землекопание, ломка, прорытие канав и прочее. Эти работы, на
которые сгонялись деревенские населения, возрастали до степени народного
бедствия.
Разумеется, к этой тягости присоединялись и злоупотребления земской
администрации, которая пользовалась, промышляла и торговала дорожными
повинностями. Народ кряхтел, жаловался и приписывал все невзгоды
Аракчееву, который тут ни душой, ни телом не был виночат. Но в этом
отношении Аракчеев пользовался большой популярностью: он был всеобщим
козлом отпущения на каждйй черный день. В Саратовской губернии
деревенские бабы певали в хороводах:
Аракчеев дворянин Аракчеев......, Всю Россию разорил, Все дорожки перерыл.
В Московской губернии, в осеннюю и дождливую пору, доррги были
совершенно недоступны. Подмосковные помещики за 20 и 30 верст
отправлялись в Москву верхом. Так ездил князь Петр Михайлович Волконский
из Суханова; так ездили и другие. Так однажды въехал в Москву и
фельдмвршал Сакен. Утомленный, избитый толчками, он на последней станции
приказал отпрячь лошадь из-под форейтора, сел на нее и пустился в путь. Когда
явились к нему московмкие власти с изъявлением почтения, он обратился к
губернатору и спросил его, был ли он уже губернатором в 1812 году; и на ответ,
что не был, граф Сакен сказал: "А жаль, что не были! При вас Наполеон никак
не мог бы добраться до Москвы".
***
Карамзин говорил, что если бы отвечать одним словом на вопрос: что
делается в России, то пришлось бы сказать: крадут. Он был непримиримый
враг русского лихоимства, расточительности, как частной, так и казенной. Сам
был он не скуп, а бережлив; советовал бережливость друзьям и родственникам
своим; желал бы иметь возможность советовать ее и государству.
Ничего так не боялся он, как долгов, за себя и за казну. Если никогда не
бывал он что называется в нужде, то всегда должен был ограничиваться строгой
умеренностью, впрочем (как сказано выше), чуждою скупости: напротив, он
всегда держался правила, что если уж нужно сделать покупку, то должно
смотреть не на цену, а на качество, и покупать что есть лучшее.
В первые времена письменно йдеятельности его, да и позднее,
литература наша не была выгодным промыслом. Цены на заработки стояли
самые нижкие. Журналы, сборники, им издаваемые (Аониды и пр.), не
представляли ему большого барыша и едва давали возможность сводить концы
с концами. В молодости, в течение двух-трех лет, прибегал он, как к пособию, к
карточпой коммерческой игре. Играл он умеренно, но с расчетом и с умением.
Можно сказать, что до самой кончины своей он не жил на счет казны. Скромная
пенсия в 2000 рублей ассигнациями, выдаваемая историографу, не была для
казны обременительна.
Впоследствии времени близкие отношения к императору Александру,
милостивое, дружеское внимание, оказываемое ему монархом, не изменили
этого скромного положения. В сношениях своих с государем он дорожил своей
нравственной независимосиью, так сказать, боялся утратить и затронуть чистоту
своей бескорыстной преданности и признательности. Он страшился
благодарности вещественной и обязательной.
Можно подумать, что и государь, с обычной ему мечтательностью, не
хотел придать сношениям своим с Карамзиным характер официальный,
характер относительности государя к подданному. Впрочем, приближенные к
императору Александру замечали не раз, что он не имел ясного понятия о
ценности денег: иногда вспоможение миллионом рублей частному лицу не
казалось ему чрезвычайным; в другое время он задумывался над выдачей суммы
незначительной.
Карамзин за себя не просил: другие также не просили за него, и государь,
хотя и довольно частый свидетель скромного домсшнего быта его, мог и не
догадываться, что Карамзин не пользуется даже и посредственным
довольством.
Как уже сказано, Карамзин заботился не о себе. Но в меланхолическом
настроении духа, к которому склонен он был даже и в дни относительного
счастья, не мог он внутренне не думать с грустью о том, что не успел он
обеспечить материально участь довольно многочисленного и нежно и горячо
любимого им семейства. Провидение, в которое он покорро и безгранично
веровал, оправдало эту веру и между тем побеергло бескорыстие и
добросовест
Страница 23 из 105
Следующая страница
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
