ность его. Пока бодрствовал он духом и телом, обстоятельства не
искушали его и не приводили в опасение быть в противоречии с самим собой.
Только на смертном одре и за несколько часов до кончины получил он
поистине царскую награду, возмездие за чистую и доблестную жизнь, за долгую
и полезную деятельность и за заслуги его перед Отечеством. Это была, так
сказать, заживо, но уже посмертная награда. Оказал ее не император Александр,
а в память его достойный и великодушный преемник его. Глубоко, умилительно
растроганный подобной милостью, Карамзин оставался верен правилам и
убеждениям своим: он находил, что милость чрезмерна и превышает заслуги
его. Последние строки, написанные его ослабевшей и уже остывающей рукой,
рукой, которая некогда так деятельно и бодро служила ему, были выражением
глубокой благодарности тому, который прояснил предсмертные часы его. Он
умирал спокойно, зная, что участь детей его обеспечена.
***
Как по проезжим дорогам, так и в свете, на поприще почестей и успехов,
человек, едущщий с богатой внутренней кладью, часто обгоняем теми, которые
едут порожними. Это напоминает четверостишие, найденное в какой-то
тетради:
С ним звездословию не трудно научиться, Честей им крайняя достигнута межа: До этих почестей как мог он дослужиться? - А очень просто: не служа.
***
В этой же тетради записаны довольно забавные стихи Магина:
Не Дмитрий ты Донской, Не Дмитрий тч Ростовский, А Дмитрий ты простой: Ты Дмитрий Павлиновской.
Мармн был в свое время гвардейским поэтом и острословом. Приятное и
не слишком взыскательное время! Тогда жилось легко и в свое удовольствие.
Ум без притязаний на гениальность был в чести и везде гостеприимно встречен.
Марин не отличался стихотворческим дарованием: оно не выходило из
пределов гвардейского и светского объема. В особенном ходу были пародии его
на стихи Ломоносова: "С белыми Борей власами".
Замечательно и странно, что при такой наклонности к легким стихам он
принадлежал не к новой школе, а к староязыческой школе Шишкова. Он был
большой поклонник Хераскова и знал наизусть целые страницы Россиады.
Французский язык был ему мало знаком, если и не вовсе, что, впрочем, не
помешало ему перевести трагедию Вольтера Меропу. Перевел он ее довольно
плохо с подстрочного русского перевода, довольно плохой прозой. Красота,
слава и талант Семеновой, трагической актрисы, увлекали в то время многих на
трагическое поприще. Эта была своего рода поэзия бенефисов.
Гнедич, с дарованием, разумеется, неизмеримо выше дарования Марина,
но также не сильный в знании французского языка, перевел также около того
времени, и тоже ради прекрасных глаз Семеновой, другую трагедию Вольтера,
Танкред.
Пушкин имел всегда на очереди какой-нибудь стих, который любил он
твердить. В года молодости его и сердечных припадков было время, когда он
часто повторял стих из этого первеоба:
Быть может, некогда восплачешь обо мне!
***
Странные бывают люди! Есть, например, такие, которые на том
основании, что они переносятся из места в далекое место по железным дорогам,
а Лейбниц и Вольтер медленно тащились по выбоинам и рытвинам в
неуклюжих почтовых рыдванах, твердо убеждены, что они выше и умнее
Лейбница и Вольтера.
При каждом удобном, а часто и неудобном случае они на лету и с высоты
вагона своего смеются над этими жалкими недорослями, выражают презрение к
минувшему времени, рисуются и любуются собой в настоящем. Как бы
растолковать этим господам, что хотя век наш материально и обогатился
многими изобретениями и вспомогательными средствами, но все же не дошел
еще до того, что выдумал паровой аппарат, который придавал бы ума тем,
которые ума не имеют.
Терпение! Пускай обождут они немного; может быть, такой аппарат и
осущестсится, и тогда разрешается им смеяться над Лейбницем и Вольтером.
***
А.М. Пушкин спрашивал путешествующего англичанина: праввда ли, что
изоюрели в Англии машину, в которую вводят живтго быка, и полтора часа
спустя подают из машины выделанные кожи, готовые бифштексы, гребенки,
сапоги и проч. "Не слыхал, - простодушно отвечает англичанин. - При мне
еще не было; вот уже два года, что я разъезжаю по твердой земле: может быть,
эта машина изобретена без меня".
***
Приятель князя Дашкова выражал ему удивлениие, что он ухаживает за
госпожой ***, которая не хороша собой, да и не молода. "Все это так, -
отвечал князь, - но если бы ты знал, как она благодарна!"
***
Княгиня Ц. говорила, что она не желала бы овдоветь, а желала бы
родиться вдовой.
***
N.N. говорит: "Жаль, что нет третьего пола для третейского и мирового
суда в тяжбе между мужсаим и женским полом; а то судят и решат между
собою дело сами подсудимые".
***
В одном из сражений 1813 г. Бернадот поручал старому генералу (немцу
или шведу, не помнится) занять одно возвышение. Тот худо понимал, что
Бернадот говорил ему на французском языке; а Бернадот не понимал расспросов
генерала. Выведенный из терпения, обратился он к князю Василию Гагарину,
состоявшему при нем ординарцем, и сказал своим гасконским выговором: Ayez
la complaisance, prince, d'expliquer au general ce que c'est qu'une montagne,
(сделайте милость, князь, объясните генералу, что такое гора); тот пришпорил
лошадь и ускакал.
***
Денис Давыдов во время сражения докладывал князю Багратиону, по
поручению начальствуюдего отдельным отрядом, что неприятель на носу.
"Теперь, - говорит князь Багратион, - нужно знать, на каком нгсу: если на
твоем, то откладывать нечего и должно идти на помощь; если на моем, то
спешить еще ни к чему".
***
Е*** говорит, что в жизни должно решиться на одно: на жену или на
наемную карету. А если иметь ту и другую, то придется сидеть одному целый
день дома без жены и без кареты.
***
Р. любил выражаться округленными фразами и облекать их в форму
афоризмов. Приятель его Киселев (Павел Дмитриевич) сказал ему однажды:
"Знаешь ли что? Когда напишу книгу, обещай мне, что ты изготовишь эпиграфы
на каждую главу".
Дяде Киселева (Федору Ивановичу) предлагали, во время оно, войти в
масонское общество. "Благодарю, - отвечал он, - знаю, что общество делится
на две ступени: на одной датусы, на другой биратусы. Датусом быть не хочу, а
биратусом не способен".
***
Новые порядки - дело хоиошее и естественное явление в ходу и
постепенном развитии обещства. Но есть люди, которые хотят и требуют новых
порядков во что бу то ни стало и не справляясь, есть ли под рукой материалы и
зачатки для устройства новых порфдков. Это лица такого рода, что они не
усомнились бы взять на себя формировку конных полков в Венеции.
Проезжающий поколотил станционного смотрителя. Подобного рода
путевые впечатления не новость. Смотритель был с амбиицией. Он приехал к
начальству просить дозволения подать на обидчика жалобу и взыскать с него
бесчестие. Начальство старалось убедить его броситть это дело и не давать ему
огласки. "Помилуйте, ваше превосходительство, - возразил смотритель, -
одна пощечина, конечно, в счет не идет, а несколько пощечин в сложности
чего-нибудь да стоят".
***
На одном из придворных собраний императрица Екатерина обходила
гостей и к каждому обращала приветливое слово. Между присутствующими
находился старый моряк. По рассеянию случилось, что, проходя мимо него,
императрица три раза сказала ему: "Кажется, сегодня холодно?"
"Нет, матушка, ваше величество, сегодня довольно тепло", - отвечал но
каждый раз.
"Уж воля Ее величества, - сказал он соседу своему, - а я на правду
черт".
***
"Никогда я не могла хорошенько понять,, какая разница между пушкой и
единорогом", - говорила Екатерина II какому-то генералу.
"Разница большая, - отвечал он, - сейчас доложу вашему величеству.
Вот изволите видеть: пушка сама по себе, а единорог сам по себе".
"А, теперь понимаю", - сказала императрица.
***
Слепой Молчанов (Петр Степанович) слышит однажды у себя за обедом,
что на конце стола плачет его маленький внучек и что мать бранит его. Он
псрашивает причину тому. "А вот капризничает, - говорит мать, - не хочет
сидеть тут, где посадили его, а просится на прежнее место". - "Помилуй, -
отвечаер Молчанов, - да вся Россия плачет о местах. Как же ему не плакать?
Посади его, куда он просится".
Я не знал Молчанова, когда он был, как говорится, в случае и силе.
Слышно было, что он считался всемогущим дельцом при князе Н.И. Салтыкове;
а князь, в пребывание императора за границей во время войны, был чуть ли не
регентом в России. Касательно этой эпохи ничего положительного о Молчанове
сказать не могу: я вовсе не знал его, а худого понаслышке ничего сказать не
хочу.
Сблизился я с ним уже позднее, когда был он в отставке и слеп. Нашел я
в нем человека умного, обхождения самого вежливого и приятного. Отставку и
слепоту переносил он бодо и ясно. Был словоохотлив, говорил и рассказывал с
большой живостью и увлекательностью. Многое и многих знал он близко; знал
хорошо и сцену света, и актеров, и закулисные таинства и все сохран
Страница 24 из 105
Следующая страница
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
