ил он в
своей твердой и зеркальной памяти. Искал он беседы с людьмм, почему-нибудь
известными и достойными внимания. С ними он, так сказать, кокетничал,
заискивая их доброе к себе расположение. Он говаривал, что можно всем
прикинуться и богатым, и знатным, но умным уж никак не прикинешься, если
нет ума.
Между прочими рассказами его особенно значителен один. Он
свидетельствует о недоброжелательном и недоверчивом расположении
императора Александрк к Кутузову и поэтому принадлежит истории. Когда
Наполеон в 1812 году шел к Москве, Петербург также был не очень покоен и
безопасен. В нем также принимались правительством меты, чтобы
заблаговременно вывезти из столицы все драгоценности, государственные дела
и проч. Не был забыт и памятник Петра Великого: и он предназначался к
упаковке и отправлению в безопасное место водой. И подлинно, слишком было
бы грустно старику видеть, как через прорубленное им окно влезли в дом его
недобрые люди.
Государь поручил спасение памятника особенной распорядительности
Молчанова: секретно выдана ему на то из казначейства и надлежащая сумма.
Когда, по выходе Наполеона из Москвы, действия наши приняли
благополучный оборот и неприятель преследуем был нашими войсками,
Молчанов при одном докладе ггсударю напомнил о вверенной ему сумме и
спросил, не прикажет ли его величество отдать ее обратно в казначейство. "Ты
Кутузова не знаешь, - с живостью прервал его государь, - было бы у него все
хорошо, а о других заботиться он не станет. Держи деньги пока у себя на всякий
случай".
Когда Дмитриев был министром юстиции, он часто бывал недоволен
Молчановым за противодействие его по делам, котгрые Дмитриев вносил в
Комитет Министров. Оно было так для него чувствительно, что он отпросился в
отпуск во время отсутствия государя. Позднее, когда он снова поступил в
управление министерством, а государь возвратился из Парижа, эти
неудовольствия отразились на холодном приеме, оказанном ему императором.
Приближенная к государю особа выразила ему сожаление по этому поводу,
заметя, что Дмитриев честный человек и пользуется общим уважением.
Государь, вероятно, предубежденный князем Салтыковым, сказал на это: "Он
слишком горд: не худо дать ему урок". Вскоре после того прекратились и
личные министерские доклады государю. Дмитриев тогда вышел в отставку.
Много лет псустя, когда Молчапов и Дмитриев, то есть временный
победитель и побежденный, были в отставке, случай свел их в Москве.
Жихарев, некогда служивший при Молчанове и преданный Дмитриеву, дал им
примирительный обед, при проезде первого через Москву. По крайней мере при
последнем пороге жизни очистились они друг перед другом от неприязненных
чувств, которые, может быть, пережили в сердцах их и самую пору, и самые
причины взаимного недоброжелательства: политические и даже просто
служебные разномыслия и пререкания гораздо злопамятнее, нежели сердечные
и любовные размолвки.
В то время холера начинала разыгрываться. Молчанов очень боялся ее.
По возвращении своем в Петербург он наглухо заперся в своем доме, как в
крепости, осажденной неприятелем. Но крепость не спасла. Неприятель
ворвался в нее и похитил свою жертву.
***
Страх холеры действовал тогда на многих; да, впрочем, по замечанию
Д.П. Бутурлина, едва ли на какое другое чувство и могла бы она надеяться.
Граф Ланжерон, столько раз видавщий смерть перед собою во многих
сражениях, не оставался равнодушным перед холерой. Он так был поражен
мыслью, что умрет от нее, что, еще пользуясь полным здоровьем, написал он
духовное завещание, так начинающееся: умирая от холеры и проч.
На низших общественных ступенях холера не столько страха внушала,
сколько недоверчивости. Простолюдин, верующий в благость Божию, не
примиряется с действительностью естественеых бедствий: он приписывает их
злобе людской или каким-нибудь тайным видам начальства. Думали же в
народе, что холера есть докторское или польское напущение.
При первом появлении холеры в Москве один подмоскрвный священник,
впрочем, благоразумный и далеко не безграмотный, говорил: "Воля ваша, а, по
моему мнению, эта холера не что иное, как повторение 14 декабря".
***
Мы говорили о недоверии императора Александра к Кутузову: вот еще
разительный тому пример.
По назначении его главнокомандующим над войсками государь приказал
ему приехать кс ебе в такой-то час в Каменноостровский дворец. Назначенный
час пробил, а Кутузова нет. Проходит еще минут пять и более. Государь
несколько раз спрашивает, приехал ли он? А Кутузова все еще нет. Рассылаются
фельдъегегя во все концы города, чтобы отыскать его. Наконец получается
сведение, что он в Казанском соборе слушает заказанный им молебен.
Кутузов приезжает. Государь принимает его в кабинете и остается с ним
наедине около часа. Отпуская, провожает его до дверей комнаты, следующей за
кабинетом. Тут прощается с ним. Возвращаясь, проходит он мимо графа
Комаровского, дежурного генерал-адъютанта, и говорит ему: Le public a voulu sa
nomination; je l'ai nomme: quant a moi, je m'enx lave les mains (публика хотела
назначения его; я его назначил: что до меня касается, умываю себе руки).
Этот рассказ со слов графв Комаровского был передан мне Д.П.
Бутурлиным. Правдивость того и другого не подлежит сомнению. Как
подобный отзыв ни может показаться сух, странен и предосудителен, но не
должно останавливаться на внешности его. Пооникнув в смысл его
внпмательнее и глубже, отыщешь в этих словах чувство тяжелой скорби и
горечи. Когда поставлен был событиями вопрос "быть или не быть России",
когда дело шло о государственной судьбе ее и, следовательно, о судьбе самого
Александра, нельзя же предполагать в государе и человеке бессознательное
равнодушие и полное отсутствие чувства, врожденного в каждом, - чувства
самосохранения. Государь не доверял ни высоким военным способностям, ни
личным свойствам Кутузова. Между тем он превозмог в себе предубеждение и
вверил ему судьбу России и свою судьбу, вверил единственно потому, что
Россия веровала в Кутузова. Тяжела должна была быть в Александре
внутренняя борьба; великую жертву принес он Отечеству, когда, подавляя
личную волю свою и безграничную царскую власть, покоирл он себя
общественном мнению.
Можно обвинять Кутузова в некоторых стратегических ошибках,
сделанных им во время Отечественной войны; но это подлежит разбирательству
и суду военных авторитетов. Это вопрос науки и критпки. Отечество и народ не
входят в подобные исследования. Они видят в Кутузове освободителя родной
земли от иноплеменного нашествия: весь суд свой о нем заключают в одном
чувстве благодарности.
Нет сомнения, что окончательно и Александр не отказал ему в этом
чувстве. Государю не было повода раскаяться, что он послушался народного
голоса, который на этот раз, и, может быть, не в пример другим, был точно
голос Божий. Еще задолго до 12-го года император, разговаривая о Наполеое с
сестрой своей, великой княжной Марией Павловной, сказал эти замечательные
слова: II n'y a pas de place pour nous en Europe: tot ou tard, l'un i'autre doit se retirer
(нам обоим нет места в Европе: одному из нас, рано или поздно, должно
отступить).
Государь носил в себе предчувствие ее неминуемости. Все
мелкие события, ей предшествовавшие и будто ее вынудившие, были только
побочными принадлежностями, каплей, которой переполняется сосуд. В
людских сужжениях часто останавливаются на этих каплях, забывая о сосуде,
который уже полон. Кутузов содействовал императору Александру выйти
победителем из первого действия того поединка на жизнь и смерть, который
Александр предвидел. Вот место, которое должен занять Кутузов в истории и в
благодарной народной памяти.
***
Граф Растопчин рассказывает, что в царствование императора Павла
Обольянинов поручил Сперанскому изготовить проект указа о каких-то землях,
которыми завладели калмыки или которые у них отнимали (в точности не
помню).
Дело в том, что Обольянинов остался недоволен редакцией Сперанского.
Он приказал ему взять перо, лист бумаги и писать под диктовку его. Сам начал
ходить по комнате и наконец проговорил: "Пишите: "По поводу калмыков и по
случаю оные земли"... - тут остановился, продолжал молча ходить по комнате
и заключил диктовку следующими словами: - Вот, сударь, как надобно было
начать указ. Теперь подите и продолжайте".
Вполн ли верен сей рассказ или немношо разукрашен воображениями
рассказчика, решить трудно. В правдивости графа Растопчина нет повода
сомневаться; но известно, что анекдотисты, рапсоды, изустные хроникеры,
нередко увлекаются словоохотливостью сврей: они раскрашивают первобытный
рисунок, импровизируют вариации на заданную тему. Обольянинов мог быть
небольшой грамотей, но, как слышно, был он человек благоразумный и не
лишенный хороших свойств.
***
Генерал Головин и барон Розен говорили однажды в Москве А.П.
Ермолову, что они собираются в Петербург. "Знаете ли что, любезнейший, -
сказал он, - не обождать ли Нейгардта? Он, вероятон, не замедлит приехать:
тогда наймем четвероместную карету и так вчетвером и отправимся в
Петербург".
При нем же говорили об одном генерал
Страница 25 из 105
Следующая страница
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
