столько случаев узнать коротко свет, жизнь и людей, ознакомились с обществом
на разных ступенях: имеете наблюдательность и сметливость". - "А не пишу
романа, - отвечал NN, - потому что я умнее многих из тех, которые пишут
романы. Мой ум не столько произрастительный, сколько сознательный и
отрицательный. Подобные умы знают положительно, чего сделать они не
могут".
Ум и умение две вещп рзаные. У одного лежат дома ткани, но он не
умеет кроить, и ткани остаются без употребления. Другой кое-как набил руку и
сделался закройщиком; но у него нет под рукой ткани, и он забирает в
лоскутном ряду всякую. Ветошь сшивает на живую нитку и изготовляет
пестрые платья, которые ни на что не похожи и никому не в пору.
***
Дельвиг говаривал с благородной гордостью: "могу написать глупости,
но прозаического стиха никогда не напишу".
***
"Нет круглых дураков, - говорил генерал Курута, - посмотрите,
например, на В.: как умно играет он в вист!"
***
А.Л. Нарышкин не любил государственного канцлера графа Румянцева и
часто трунил над ним. Сей последний носил до конца своего косу в прическе
своей. "Вот уж подлинно скажешь, - говорил Нарышкин, - нашла коса на
камень".
***
В царствование императора Павла, когда граф Пален был петербургским
военным генерал-губернатором, он обыкновенно ссужал двумя-тремя
бутылками портвейна высылаемых из столицы в дальний путь, так что в
домашнем кругу его это вино было прозваро: Vin des voyageurs (вино
путешественников).
Однажды за обедом государь предлагает ему рюмку портвейна и
говорит, что это вино очень хорошо в дороге. Пален внутренне смутился,
подозревая в этих словах намек и предсказание. Но дело обошлось
благополучно. Слова сказаны были случайно. Отправка портвейна
продолжалась по-прежнему и, к сожалению, слишком часто. (Слышано от графа
Петра Петровича Палена.)
***
Я.А. Дружинин, долговременно известный по министерству финансов,
был в ранней молодьсти и почти в отрочестве чем-то вроде кабинетного
секретаря при Павле Петровиче. Он каждый день и целый день дежурил в
комнате перед царским кабинетом.
Эмигрант из королевской фамилии, принц де-Конде, приехал в
Петербург. Однажды, на праздник Рождества, император пригласил его в сани
для прогулки по городу. Молодой Дружинин на свободе задремал на стуле.
Вдруг спросонья слышит оп знакомый голос императора, который кричит:
"Подайте мне сюда эту свинью!"
Сердце Дружинина дрогнуло. Он побоялся беды за свой неуместный и
неприличный сон, но и тут обошлось благополучно. Окмзалось, что Павел
Петрович возил принца на рынок, чтобы показать ему выставку разной
замороженной живности, купил большую мерзлую свинью и велел привезти ее
во дворец. (Слышано от самого Дружинина.)
***
Один директор департамента делил подчиненных своих на три разряда:
одни могут не брать, другие могут брать, третьи не могут не брать.
Замечательно, что на общепринятом языке у нас глагол брать уже
подразумевает в себе взятки. Секретарь в комедии Ябеда поет:
Бери, тут нет большой науки; Бери, что только можешь взять: На что ж привешены нам руки, Как не на то, чтобы брать, брать, брать?
Тут дальнейших объяснений не требуется: известно, о каком бранье речь
идет. Глагол пить также сам собою равняется глаголу пьянствовать. Эти
общеупотребляемые у нас подразумевания не лишены характерного значения.
Другой началбник говорил, что когда приходится ему подписывать
формулярные списки и вносить в орпеделенные графы слова достоин и
способен, часто хотелось бы ему прибавить: "способен ко всякой гадости,
достоин всякого презрения".
***
Когда назначили умного Тимковского Бессарабским губернатором,
кто-то советовал ему беречься чумы. "При мне чумы не будет, - отвечал он, -
чума любит раздавать ленты и аренды; а мне ни лант, ни арннд не нужно". NN
говорил про него, что в Петербурге есть Тимковский Катон-ценсор, а этот
просто Тимковский-Катон.
***
Говоруны (не болтуны, это другое дело, а разговорщики, рассказчики)
выводятся не только у нас, где их всегда было не много, но и везде. Даже во
Франции, которая была их родиной и обетованной землей, бывают они редки.
Un bon conteur, un aimable causeur были там прежде в большем почете. Перед
ними раскрывались настежь двери всех аристократческих и умных салонов;
везде теснился около них кружок отборных и внимательгых слушателей.
Раскройте французские мемуары последней половины минувшего столетия и вы
увидите, какой славой, в придачу к их литературной известности, пользовались
в парижских салонах Дидеро, Дюкло, Шамфор и др. Талейран говорил, что кто
не знал парижских салонов за пятнадцать и двадцать лет до революции, тот не
может иметь понятия о всей прелести общежития. Талейран и сам был
корифеем в этом кругу представителей 18 века. У нас, в конце прошлого века и
в начале нынешнего, даром слова и живостью рассказа отличался и славился
князь Белосельский. Вот один из его рассказов.
Проездом через Лион в Турин, куда был назначен он посланником,
пошел о бродить по городу. В прогулке своей заблудился он в городских
улицах и никак не мог отыскать гостиницу, в которой остановился. Не зная ни
названия гостиницы, ни названия улицы, на которой она сттит, не мог он даже
справиться у прохожих, как бы до нее добраться.
Усталый и раздосадованный, остановился он перед домом, блистательно
освещенным, откуда долетали до него звуки речей, хохот и музыка оркестра. Он
решился войти в дом, назвал себя и просил дозволения участвовать в веселом
торжестве. Хозяин, высокого роста и дюжий мужчина, вежливо принял его и
сказал ему, что очень рад неожиданному посещрнию его. Князь принял участие
в танцах, а после приглашен был сесть за ужин между хозяином и другими
гостями такого же плотного сложения.
Посреди самой веселости в этом обществе отзывалось что-то суровое и
тяжелое. Невольно сдавалось, что собеседники силятся развлечь себя от
каких-то мрачных дум и неприязненных воспоминаний: казалось, они не
веселятся, а стараются временно позабыться из-под гнета вчерашнего и
завтрашнего дня. Все это подстрекало любопытство князя и занимало его.
Добродушно чокался он рюмками с соседями своими и внутренне радовался,
что случайно набрел на такую картину.
Между тем провожатый его, или лон-лакей, который где-то потерял его
из виду и долго искал, напал, наконец, на следы его. Он вошел в дом и
показался в дверях столовой. Начал он делать князю разные знаки, но князь не
замечал их. Наконец, всё стоя в дверях, провожатый громко просил князя выйти
к нему.
- Ваше сиятельство! - скаазал он ему с расстроенным лицом и
дрожащим гглосом. - Вы не знаете, где вы находитесь!.. Этот человек,
который сидит рядом с вами, по правую руку, он...
- Кто же он?
- Лиооский палач.
Князь отскочил от него.
- А другой, сидящий налево... - продолжал лон-лакей.
- Ну, а он кто?
- Палач из Монпелье. Эти два исполнителя закона обвенчали детей
свших и празднуют их свадьбу.
Хотя это было и ночью, но князь, добравшись до гостиницы, велел
тотчас запрячь лошадей в свой дормез и поспешно выехал из города. Но долго
еще после того мерещились ему два соседа его и обезглавленные тени
несчастных, которых они на своем веку казнили. (Рассказ этот помещен в
Записках графа Далонвиля.)
Что-то подобное случилось в Петербурге с Н.И. Огаревым, которого
любили и уважали Карамзин и Дмитриев, назначивший его обер-прокурором в
Правительствующий Сенат. Он был небогат и очень скромен в образе жизни
своей. По утрам отправлялся он к должности своей, наняв первого извозчика,
который попадал емы навстречу.
Однажды, во время такого проезда, на повороте улицы, прохожий
человек что-то закричал извозчику, который тотчас остановился. Прохожий, не
говоря ни слова, сел на дрожки и приказал ехать далее. Огарев, большой флегма
и к тому же рассеянный, еще немного посторонился, чтобы дать ему
возможность покойнее усесться. Проехав некоторое расстояние, незнакомец
остановил извозчика и слез с дрожек.
Тут Огарев, опомнившись, спросио извозчика: "Как смел ты без спроса
взять еще седока?"
- Помилуйте, ваше благородие, - отвечал ванька, - нельзя же было не
взять его, ведь это заплечный мастер!
***
Русский язык похож на человека, у которого лежат золотые слитки в
подвале, а часто нет двугривенника в кармане, чтобы заплатить за извозчика.
Поневоле займешь у первого встречного знакомца.
***
По занятии Москвы французами граф Мамонов перешел в Ярославскую
губернию с казацким полком, который он сформировал. Пошли тут требования
более или менее неприятные, и кляузные сношения, и переписка с местными
властями, по части постоя, перевозки низших чинов и других полковых
потребностей. Дошла очередь и до губернатора. Тогда занимал эту должность
князь Голицын (едва ли не сводный брат князя Александра Николаевича).
Губернатор в официальном отношении к графу Мамонову написал ему:
"Милостивый государь мой!" Отношение взорвало гордость графа Мамонова.
Не столько неприятное содержание бумаги задрало его за ж
Страница 27 из 105
Следующая страница
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
