ивое, сколько
частичка мой. Он отвечал губернатору резко и колко. В конце письма говорит
он: "После всего сказанного мною выше, представляю вашему сиятельству
самому заключить, с каким истинным почтением остаюсь я, милостивый
государь мой, мой, мой (на нескольких строках) вашим покорнейшим слугой".
Граф Мамонов был человек далеко не дюжинного закала, но
избалованный рождением своим и благомриятными обстоятельствами.
Говорили, что он даже приписывал рождению своему знсчение, которого оно не
имело и по расчету времени иметь не могло. Дмитриев, который всегда отличал
молодых людей со способностями и любил давать им ход, определил
обер-прокурором в один из московских департаментов Сената графа Мамонова,
которому было с небольшим двадцаоь лет. Мамонов принадлежал в Москве
обществу так называемых Мартиинистов. Он был в связи с Кутузовым (Павлом
Ивановичем), с Невзоровым и другими лицами этого кружка. В журнале
последнего печатал он свои духовные оды. Вообще в свете видали его мало и
мало что знали о нем. Впрочем, вероятно, были у него свои нахлебники и свой
маленький дворик. Наружности был он представительной и замечательной:
гордая осанка и выразительность в чертах лица. Внешностью своей он
несколько нвпоминал портреты Петра I.
По приезде в Москву императора Александра в 1812 году, он
предоставлял свой ежегодный доход (и доход весьма значительный) на
потребности государсова во все продолжение войны; себе выговаривал он
только десять тысяч рублей на свое годовое содержание. Вместо того было
предложено ему через графа Растопчина сформировать на свой счет конный
полк. Переведенный из гражданской службы в военную, переименован он был в
генерал-майоры и назначен шефом этого полка. Все это обратилось в беду ему.
Он всегда был тщеславен, а эти отличия перепитали гордость его. К тому
же он никогда не готовился к военному делу и не имел способностей,
потребных для командовсния полком. Пошли беспорядки и разные
недоразумения. Еще до окончательного образования полка он дрался на
поединке с одним из своих штаб-офицеров, кажется, Толбухиным.
Сформированный полк догнал армию нашу уже в Германии. Тут возникли у
графа Мамонова неприятности с генералом Эртелем. Вследствие уличных
беспорядков и драки с жителями немецкого городка, учиненных нижними
чинами, полк был переформирован: Мамоновские казаки были зачислены в
какой-то гусарский полк. Таким образом патриотический подвиг Мамонова
затерян. Жаль!
Полк этот, под именем Мамоновского, должен бы сохраниться в нашей
армии в память 1812 года и патриотизма, который воодушевлял русское
общество. Нет сомнения, что уничтожение полка должно было горько
подействовать на честолюбие графа Мамонова; но он продолжал свое воинское
служение и был, кажется, прикомандирован к генерал-адъютанту Уварову. По
окончании войны он буквально заперся в подмосковном доме свом, в
прекрасно мпоместье, селе Дубровицах, Подольского уезда.
В течение нескольких лет он не видел никого, даже из прислуги своей.
Все для него потребное выставлялось в особой комнате; в нее передавал он и
письменные свои приказания. В спальной его были развешаны по стенам
странные картины, каббалистического, а частью соблазнительного содержания.
Один Михаил Орлов, приятель его, миел смелость и силу, свойственную
породе Орловых, выбить однажды дверь кабинета его и вломиться к нему. Он
пробыл с ним несколько часов, но, несмотря на все увещевания свои, не мог
уговорить его выйти из своего добровольного затворничества.
По управлению имением его оказались беспорядки и притеснения
крестьянам, разумрется, не со стороны помещика-невидимки, а разве со стороны
управляющих. Рассказывают, что один из дворовых его, больно высеченный
приказчиком и знавший, что грай обыкновенно в такой-то час бывает у окна,
выставил на показ ему, в виде жалобы, если не совсем поличное, то очевидное
доказательство нанесенного ему оскорбления. Неизвестно, какое последовало
решение на эту оригинальную жалобу; но вксоре затем крестьяне и дворовые
жаловались высшему начальству на претерпеваемые ими обиды. Наряжено
было и пошло следствиее; над имением его и над ним самим назначена была
опека.
Его перевезли в Москву. Тут прожил он многие годы в бедственном и
болезненном положении. Так грустно тянулась и затмилась жизнь, которая
началась таким блистательным и многообещающим утром. Есть натуры,
которые, при самых благоприятных и лучших задатках и условиях, как будто не
в силах выдерживать и, так сказать, переваривать эти задатки и условия. Самая
благоприятность их обращается во вред этим исключительным и загадочным
натурам. Кого тут винить? Недоумеваешь и скорбишь об этих несчастных
счастличцах.
***
Говорили однажды о неудобстве и неприличности выставлять целиком в
истории, особенно отечественной, события, которые могут породить в
читателях и в обществе невыгодные впечатления и заключения: наприер, суд
Петра Великого над сыном, во всей обстановке и со всеми подробностями.
"Конечно, - сказал NN, - исполнение исторической обязанности
может в некоторых случаях быть тяжело для добросовестного и
мягкосердечного историка. Но что же делать! Что было, то было, а
следовательно, и есть. Нельзя же очищать, полоть историю как засрянную
гряду. Перед нами пример Библии. Конечно, очень присклрбно для
человечества, что, так сказать, на другой день миросоздания, когда всего было
только четыре человека на земле, в числе четырех уже нашелся братоубийца; но
однако же первый летописец человеческого рода не признал нужным утаить это
соьытия от сведения потомства".
***
Американец Толстой говорит о ***. "Кажется, он довольно смугл и
черноволос, а в сравнении с душой его он покажется блондином".
Однажды в английском клубе сидел перед ним барин с красно-сизым и
цветущим носом. Толстой смотрел на него с сочувствием и почтением; но, видя,
что во все продолжение обеда барин пьет одну чистую воду, Толстой
вознелодовал и говорит: "Да это самозванец! Как смеет он носить на лице своем
признакр им незаслуженные?"
***
Г-жа Б. не любила, когда спрашивали ее о здоровье. "Уж увольте меня от
этих вопросов, - отвечала она, - у меня на это есть доктор, который ездит ко
мне и которому плачу 600 рублей в год".
***
На берегу Рейна предлагали А.Л. Нарышкину взойти на гору, чтобы
полюбоваться окрестными живописными картинами. "Покорнейше благодарю,
- отвечал он, - с горами обращаюсь всегда, как с дамами: пребываю у их
ног".
***
В старые годы один иностранный министр был от двора своег о
аккредитован при Гамбургском Сенате. Ему понадобились деньги. Он просил от
Сената дать ему взаймы довольно круглую сумму. Сенат отказал. "Да какое же я
при вас аккредитованное лицо, - сказал он с упреком президенту Сената, -
если не пользуюсь никаким кредитом?"
***
Чудак, но умный и образованный чудак, Балк-Полев был министром
нашим при Бразильском дворе. Он рассердился на сапожника своего, который
подал ему несообразный счет. Вслед за тем просил он аудиенцию у императора,
явился к нему, изложил свою жалобу и хотел вручить императору счет
сапожника для рассмотрения. Счет, разумеется, не бчл принят. Тогда
раздосадованный Балк швырнул императору счет в ноги и вышел из кабинета.
Вскоре затем был он отозван и уволен в отставку. Вот что можно назвать
приключением a propos de bottes.
Он был очень горяч с прислугой своей и доходил с нею до
рукоприкладства. Однажды на бале его в Москве у Григория Корсакова пошла
кровь из носу. Он отправился в буфет, чтобы омыться. Один из прислуги сказал
ему: "Что это с ним? Или и вас барин прмколотил?"
***
Англичане роман рассказывают, французы сочиняют его; многие из
русских словно переводят роман с какого-нибудь неизвестного языка, которым
говорит неведомое общество.
Гумбольт (разумеется, шутя) рассказывает, что в американских лемах
встречаются вековые попугаи, которые повторяют слова из наречий давно
исчезнувшего с лица земли племени. Читая иные русские романы, так и сдается,
что они писаны со слов этих попугаев.
***
Выражение квасной патриотизм шутя пущено было в ход и удержалось.
В этом патриотизме нет большой беды.
Но есть и сивушный патриотизм; этот пагубен: упаси Боже от него! Он
помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведет к запою, а запой ведет к белой
горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка
политическая и литературная.
***
Есть у нас грамотеи, которые печатно распинаются за гениальность
Белинского. Нет повода сомневаться в добросовестности их, а еще менее
заподозревать их смиренномудрие; стараться же вразумить их и входить с ними
в прение - дело лишнее: им и книги в руки, то есть книги Белинского.
Белинский здесь в стороне; он умер и успокоился от тревожной, а может
быть, и трудной жизни своей. Он служил литературе, как мог и как умел. Не он
виноват в славе своей, и не ему за нее отвечать. Глядя на посаертных
почитателей его, нельзя не задать себе вопроса: до каких бесконечно малых
крупинок должны снисходить умственные способности этих господ, которые
становятся на цыпочках
Страница 28 из 105
Следующая страница
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
