и карабкаются на подмостки, чтобы с благоговением
приложиться к кумиру, изумляющему их своей величавой высотой. Этт
наптминает шутку князя Я.И. Лобанова.
В старой Москве была замечательно малорослая семья; из рода в рлд она
все мельчала. "Еще два-трм поколения, - говорил он, - и надобно будет,
помочив палец, поднимать их с полу, как блестки".
***
Великий князь Константин Павлович, до переселения своего в Варшаву,
жиыал обыкновенно по летам в Стрельне своей. Там квартировали и некоторые
гвардейские полки.
Одним из них, кажется, конногвардейским, начальствовал Раевский (не
из фамилии, известной по 1812 году). Он был краснобай и балагур; был в
некотором отношении лингвист, по крайней мере обогатил гвардейский язык
многими новыми словами и выражениями, которые долго были в ходу и в
общем употреблении, например, пропустить за галстук, немного подшофе
(chauffe), фрамбуаз (framboise - малиновый) и пр. Все это по словотолкованию
его значило, что человек лишнее выпил, подгулял. Ему же, кажется,
принадлежит выражение: в тонком, т.е. в плохих обстоятельствах. Слово хрип
также его произвгдства; оно означало какое-то хвастовство, соединенное с
высокомерием и выражаемое насильственной хриплостью голоса.
Великий князь забавлялся шутками его. Часто, во время пребывания в
Стрельне, заходил он к нему в прогулках своих. Однажды застал он его в
халате. Разумеется, Раевский бросился бежать, чтобы одеться. Великий князь
остановил его, усадил и разговаривал с ним с полчаса. В продолжение лета
несколько раз заставал он его в халате, и мало-помалу попытки облечь себя в
мундирную форму и извинения, что он застигнут врасплох, выражались все
слабее и слабее. Наконец стал он в халате принимать великого князя уже
запросьо, без всяких оговорок и околичностей.
Однажды, когда он сидел с великим княземм в своем утреннем наряде,
Константин Павлович сказал: "Давно не видал я лошадей. Отправимся в
конюшни!" - "Сейчас, - отвечал Раевский, - позвольте мне одеться!" -
"Какой вздор! Лошади не взыщут, можешь и так явиться к ним. Поезем!
Коляска моя у подъезда". Раевский просил еще позволения одеться, но великий
князь так твердо стоял на своем, что делать было нечего. Только что уселись
они в коляске, как великий князь закричал кучеру: "В Петербург!" Коляска
помчалась. Доехав до Невского проспекта, Константин Павлович приказал
кучеру остановиться, а Раевскому сказал: "Теперь милости просим, изволь
выходить!" Можно представить себе картину: Раевский в халате,
пробирающийся пешком сквозь толпу многолюдного Невского проспекта.
Какую мораль вывести из этого рассказа? А вот какую: не должно
никогда забываться перед высшими и следует строго держаться этого правила
вовсе не из порабощения и низкопоклонства, а напротив - из уважения к себе и
из личного достоинства.
Майор старого времени дивился в начале нынешнего столетия
развязности молодых офицеров в отношении к начальству. "В наше время, -
говорил он, - было не так. Однажды представлялся я фельдмаршалу графу
Румянцеву-Задунайскому. "Что скажешь новенького?" - спросил он меня. А я
поклонился да молчу. Граф, чем-то, по-видимому, озабоченный, изволил
задумчиво ходить по комнате. Проходя мимо меня, он несколько раз повторял
тот же вопрос, а я все по-прежнему: поклонюсь да и молчу. Наконец он сказал:
если будешь все молчать, то можешь и убираться проч.ь Я поклонился и
вышел".
Пример этого майора и пример Раевского вдаются в крайности; но если
непременно выбирать один из двух, то лучше следовать первому, чем второму:
в поклонах и молчании майора более благоразумия, даже личного достоинства,
нежели в халатной бесцеремонности Раевского.
***
Великий князь Константин Павлович очень любил театр. Охотно и чавто
присутствовал он в Варшаве на спектаклях польских и франццзских. Как на
одной, так и на другой сцене были превосходные актеры. Великий князь
особеннр благоволил к ним и вообще милостиво с ними обращался.
Французский комик Мере (Mairet) был увлекателен: нельзя было быть
умнее и глупее его в ролях простачков. Он часто смешил своей важностью и
серьезностью. Шутка его никогда не доходила до шутовства и скоморошества.
Он схватывал натуру живьем и передавал ее зрителям в истинном, но вместе с
тем и высокохудожественном выражении. Вот настоящее искусство актера:
быть истинным до обмана или обманчивым до истины. Великий князь очень
ценил дарование Мере и любил его личность.
Однажды бедный Мере, по недогадке, очутился между рядами солдат на
Саксонской площади, во время парада, в присутствии великого князя. На
парадном плацу и во время развода его высочеству было не до шутки.
Всеобъемлющим взглядом своим усмотрел он Мере и, как нарушителя военного
благочиния, приказал свести его на гауптвахту. Разумеется, задержние
продолжалось недолго: после развода великий князь велел выпустить его.
На другой деьн Мере разыгрывал в каком-то водевилн роль солдата
национальной гвардии, которому капитан грозит арестом за упущение по
службе. "Нет, это уже чересчур скучно (говорит Мере, разумеется, от себя):
вчера на гауптвахте, сегодня на гауптвахте; это ни на что не похоже!"
Константин Павлович смеялся этой шутке, но, встретясь с актером,
сказал ему: "Ты, кажется, напрашиваешься на третий арест".
***
Жулкевский был отличный актер. Особенно удавались ему роли
старопольские. Он с особенным, национальным выражением носил кунтуш и
шапку, например, в комедии Schkoda wacow (Жаль усов). Игра его в этих ролях
доходила почти до политического зпявления.
На польской сцене не только в разговорах, но и в одежде, в ухватках, в
танцах, например, польском, мазурке, прорываются иногда сами собой
предания, отголоски Речи Посполитой; между представлениями на сцене и
зрителями пробегают таинственные, неуловимые токи национального
электричества. Все это воодуоевляет сцену и дает сценическому представлению
самобытный, народный характер.
Жулкевский, актер сочувственный варшавской публике, был вместе с
тем сочувственным ей издателем маленькой газетки, шутливой и сатирической.
Тут, разумеется, труднее было ему пропускать свою народовую струю; но
изредка освежал он ею свою жаждущую газетку.
Однажды напечатал он, что "Польша погибнет без Познанья", т.е. без
Прусской Познани (игра слов). Великий князь призвал его к себе и цензурно
помыл ему голову, хотя цензуры тогда в Царстве Польском, по буквальному
значению конституции, не было. Отпуская его, внушил он ему вперед не
задирать соседей. Когда после спросили Жулкевского, зачем призывал его
Великий князь, тот отвечал: "Мы имели переговоры о Познани; великий князь
предлагал мне взамен Киев (опять игра слов: т.е. kiow, палок), но сделка не
состоялась, и все кончилось миролюбиво".
***
Однажды донесли великому князю, что какой-то французский актер
произнес где-то в каве (кофейном доме) или огрудке (публичном саду)
предосудительные политические слова. Его высочество посылает за ним, делает
ему порядочную и на будущее время предостерегательную нотацию и с тем и
отпускает его. Тот, вышедши, возвращается через несколько секунд и
высовывает голову в дверь.
"Чего тебе еще надобно?" - спрашивает великий князь. "А не может ли
ваше высочество сказать мне имя негодяя, который донес на меня?" - "А зачем
тебе знать?" - "Чтобы мог я дать ему хорошую потасовку".
***
Ум великого князя склонен был к шутливости. Он сам бойко и остро
говорил на русском языке и на французском. Он понимал шутку и охотно
принимал ее, даже и тогда, когда была обращена она к нему самому.
В прежнее время дежурные адъютанты всегюа бывали приглашаемы к
обеду его. После эти приглашения прекратились. В числе польских адъютантов
его был Мицельский, образованный и умный молодой челоовек, неистощимый на
меткие и забавные слова. Великий князь очень ценил ум его и любезнотсь. "Нет
ли у теяб, Мицельский, чего-нибудь новенького? Расскажи!" - "Есть, ваше
высочество; но долго рассказывать: ужо за обедом сообщу".
Великий князь расхохотался и позвал его обедать.
***
Когда граф Бенкендорф явился в первый раз к великому князю в
жандармском мундире, он встретил его вопроом: "Savary ou Fouche?" -
"Savary, honnete homme", - отвечал Бенкендорф. "Ah, ca ne varie pas!" - сказал
Константин Павлович. (Непереводимая игра слов. Савари и Фуше были оба
министрами полиции при Наполеоне I. Савари пользовался общим уважением,
Фуше напротив.)
***
Польский генерал Гельгуд носил стеклянный глаз. Перед каким-то
праздриком Васинька Апраксин говорит, что ему пожалуют глаз с вензелем.
При этом же случае говорил он, что Куруте будет пожаловано прекрасное
издание в великолепном переплете Жизней знаменитых мужей Плутарха.
***
Женское сердце - темная книга; как ни читай, ни перечитывай ее в
разных и многочисленных изданиях, а до всего не дочитаешься. Все, кажется,
идет и читается просто, вдруг встретятся такие неожиданности, такие
неправдоподобия, что разом срежет: становишься в тупик, и переворачиваются
вверх дном все прежние испытания и нажитые сведения.
Была в Петербурге в начале двадцатых годов красивая, бога
Страница 29 из 105
Следующая страница
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
