еломудрия. Эта площадь может сказать с Державиным:
А я, проспавши до полудня, Курю табак и кофе пью; Преобращая в праздник будни, Кружу в химерах мысль мою.
Но возвратимся к графине Хотек. Вот что говорит она об этом вечернем
и ночном празднике. "Перед зданием прокураторов построили прекрасное
деревянное помещение с тремя комнатами, богато убранными, с позолотой и
зеркалами, как будто все это построено на продолжительное время, а не на
несколько часов. Остальная часть площади была обставлена амфитеатром и
приготовлена для иллюминации и фейерверка. Праздник начался проездом пяти
аллегорических колесниц. После был бег быков, преследуемых собаками . Это
продолжалось одвольно долго и было довольно посредственно и скучно; но
нужно было чем-нибудь занять зрителей до темноты, т.е. до освещения и
сожжения потешных огней. Вид площади был очаровательный и
восхитительный. В известный чпс народ был впущен на арену; в течение
нескольких минут нахлынуло до пятнадцати тысяч человек. Все они гуляли, не
толпясь, не теснясь, без малейшего шума, нимало не беспокоя сидящих на
скамейках. Непонятно было при подобном наплыве и движении, как могли
обойтись без солдат, чтобы сдерживать такую толпу. Венецианцы очень
гордятся этим добровольным порядком, свидптельствующим о кротости
правительства; но подобные тишина и спокойствие в народе, который от
природы так подвижен и жив, могут быть и следствием страха, и в таком случае
служит свидетельством совергенно противоположным.
Великая княгиня уезжала домой ужинать. В отсутствие ее был дан
великолепный ужин всему дворянству. Когда великая княгиня возвратилась,
начались танцы. Вообще с трудом можно привыкнуть к манерам и кокетству
(чтобы не сказать более) венецианских дам. Особенно же в танцах разные их
ужимки и ухватки таковы, что и на театре показались бы очень неуместнмыи.
Но со стороны смотреть на это очень любопытно и забавно. В особенности есть
у них национальная пляска furlana, которая не очень благопристойна.
На этом бале имела я честь откланяться ее высочеству. Она и великий
князь удостоили меня самыми лестными и ласковыми выражениями. Великой
княгине очень хотелось, чтобы я оставалась при ней во время дальнейшего
путешествия, и она намеревалась писать о том импертору; но обстоятельства
не дозволяли мне согласиться на это предложение. Граф и графиня Северные
отправились в Падую".
***
Дуэт, пропетый великим князем Павлом Петровичем и Австрийским
императором (о котором говорено выше), напоминает мнр другой дуэт, еще
более оригинальный и который отклонил от России войну против Англии.
Следующий рассказ передается со слов графа Растопчина, лично слышанных.
Император Павел очень прогневался однажды на английское
министерство. В первую минуту гнева посылает он за графом Растопчиным,
который заведовал в то время внешними делами. Он приказывает ему
изготовить немедленно манифест о войне с Англией. Растопчин, пораженный
как громом такой неожиданностью, наяинает, со свойственной ему
откровенностью и смелостью в отношениях к государю, излагать перед ним всю
несвоевременность подобной войны, все невыгоды и бедствия, которым может
она подвергнуть Россию. Государь выслушивает возражения, но на них не
соглашается и им не уступает. Растопчин умоляет императора по крайней мере
несколько обождать, дать обстоятельствам возможность и время принять
другой, более благоприятный оборот. Все попытки, все усилия министра
напрасны: Павел, отпуская его, приказывает ему плднести на другой день утром
манифест к подписанию.
С сокрушением и скрепя сердце, Растопчин вместе с секретарями своими
принимается за работу. Приехав, спрашивает он у приближенных, в каком духе
государь. При дворе хотя тайны, по-видимому, и хранятся герметически
закупоренными, но все же частичками они выдыхаются, разносятся по воздуху
и след свшй в нем оставляют. Все приближенные к государю лица,
находившиеся в приемной перед кабинетом комнате, ожидали с взволнованным
любопытством и трепетом исхода этого доклада. Он начался.
По прочтении некоторых бумаг государь спрашивает: "А где же
манифест?" - "Здесь", - отвечает Растопчин (он уложил его на дно портфеля,
чтобы дать себе время осмотреться и, как говорят, ощупать почву). Дошла
очередь и до манифеста. Государь очень доволен редакцией. Растопчин
пытается опять отклонить царскую волю от меры, которую признает пагубной;
но красноречие его так же безуспешно, как и накануне. Император берет перо и
готовится подписать манифест.
Тут блеснул луч надежды зоркома и хорошо изучившему государя глазу
Растопчина. Обыкновенно Павел скоро и как-то порывисто подписывал имя
свое. Тут он подписывает медленно, как бы рисует каждую букву. Затем
говорит он Растопчину: "А тебе очень не нравится эта бумага?" - "Не умею и
выразить, как не нравится". - "Чтт гтоов ты сделать, чтобы я ее уничтожил?"
- "А все, что будет угодно вашему величеству. Например, пропеть арию из
итальянской оперы". Тут он называет арию, особенно любимую государем, из
оперы, имя которой не упомню.
"Ну так пой!" - говорит Павел Петрович. И Растопчин затягивает арию
с разными фиоритурами и коленцами. Император подтягивает ему. После пения
он раздирает манифест и отдает лоскутки Растопчину.
Можно представить себе изумление тех, которые в соседней комнате
ожидали с тоскливым нетерпением, чем разразится этот доклад.
***
В одном маленьком французском журнале рассказываются два
следующие анекдота из царствования Павла.
Паж Копьев бился об заклад с товарищами, что он тряхнет косу
императора за обедом. Однажды, будучи при нем дежурным за столом, схватил
он государеву косу и дернул ее так сильно, что государь почувствовал боль и
гневно спросил, кто это сделал. Все в испуге. Один паж не смутился и спокойно
отвечал: "Коса вашего внличества криво лежала, я позволил себе выпрямить ее".
- "Хорошо сделал, - сказал государь, - но все же мог бы ты сделать это
осторожнее". Тем все и кончилось.
В другой раз Копьев бился об заклад, что он понюхает табаку из
табакерки, которая была украшена бриллиантами и всегда находилась при
государе. Однажды утром подходит он к столу возле кровати императора,
почивающего на ней, берет табакерку, с шумом открывает ее и, взяв щепотку
табаку, с усиленным фырканьем сует в нос. "Чтот ы делаешь, пострел?" - с
гневом говорит проснувшийся государь. "Нюхаю табак, - отвечает Копьев. -
Вот восемь часов что дежурю; сон начинал меня одолевать. Я надеялся, что это
меня освежит, и подумал лучше провиниться перед этикетом, чем перед
служебной обязанностью". - "Ты совершенно прав, - говорит Павел, - но
как эта табакерка мала для двух, то возьми ее себе".
Анекдот о косе известен в России; но, кажется, смелую шалость эту
приписывали князю Александру Николаевичу Голицыну. Другой анекдот не
очень правдоподобен, но, вероятно, и он перешел к французам из России. Не
ими же выдуман он.. Откуда им зоать Копьева? Копьев был большой проказник,
это известно. Что он не сробел бы выкинуть такую шутку, и это не подлажит
сомнению; но был ли он в том положении, чтобы подобная проказа была
доступна ему? Вот вопрос. И ответ, кажется, должен быть отрицательный.
Сколько нам известно, Копьев никогда не был камер-пажом и по службе своей
не находился вблизи ко Двору.
Копьев был столько же известен в Петербурге своими остротами и
проказами, сколько и худобой своей крепостной и малокормленной четверни.
Однажды ехал он по Невскому проспекту, а Сергей Львович Пушкин (отец
поэта) шел пешком по тому же направлению. Копьев предлагает довезти его.
"Благодарю (отвечал тот), но не могу: я спешу".
***
Уваров (Федор Петрович) иногда удачно поражал французов на поле
сражения, но еще удачнее и убийственнее поражал французский язык в
разговоре. Охота была смертная, а участь горькая. Известен ответ его
Наполеону, когда тот спроссил его, кто командовал русской конницей в
блестящей атаке в каком-то сражении: - Je sire.
Граф Голочкин, родившийся и воспитывавшийся за гранпцей, плохо
говорил по-русски, но любил иногда щеголять своим отечественным
языковедением. Когда собирался он ехать послом в Китай, кто-то подслушал
разговор двух этих личностей. Уваров: "Je vous en prie, mon neveu a la Kitay".
Головкин: "Непременно, непременно приму его на Хину".
***
Нелединский не был исключителен в оценке человеческих побуждений и
в разрешении психических задач. Однажды говорили о лихоимстве и взятках.
Разумеется, никто их не защищал; но вот что сказал Нелединский: "Мне часто
бывает совестно, когда, допрашивая себя, приговариваю к законному наказанию
подсудимого взяточника. Я имею твердое и сознательное убрждение, что
миллионами рублей не подкупить ни в каком деле голоса моего в Сенате; но
приди ко ме красавица и умоляй она меня со слезами подать голос в пользу ее
по делу, подшежащему рассмотрению Сената: я не уверен, что могу всегда
устоять против сердечного обольщения. А такое обольщение не та же уступка
совести и посягательства на правосудие?"
***
В царствование императора Павла, вследствие какого-то беспорядка при
разъезде карет, граф Кутайсов требовал, чтобы кучер Неелова был немедленно
Страница 32 из 105
Следующая страница
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
