отправлен в полицию. "Помилуйте, ваше сиятельство, - возразил Неелов, -
дайте мне хотя домой доехать; а после отдам кучера в полное ваше
распоряжение: можете, пожалуй, ему и лоб забрить".
***
Говорили в Москве (в начале 1820 годов) о полицмейстере, и кто-то
заметил, что он не знает французского языка. "Как не знает, знает очень
хорошо, - сказал Неелов. - Каждое утро, когда соберутся у него полицейские
чиновники, и дает он им приказания свои, он всегда оканчивает французским
романсом и поет им:
Vous me quittez pour a la gloire Mon tendre coeur suivra partout vos pas. Alles, volez au temple de memoire: Alles, volez, mais ne m'oubliez pas.
(Вы покидаете меня ради славы; мое нежное сердце будет всегда с
вами.)".
Неелов - осователь стихотворческой школы, последователями которой
были Мятлев и Соболевский; только вообще он был скромнее того и другого. В
течение едва ли не полувека малейшее житейское событие в Москве имело в
нем присяжного песнопевца. Шуточные и сатирические стихи его были почти
всегда неправильны, но зато всегда забавны, остры и метки. В обществе, в
Английском клубе, на балах, он по горячим следам импровизировал свои
четверостишия. Попробуем выручить у своевольной Музы его хоть что-нибудь,
чтобы дать не знавшим ее понятие о том, чем забавляла она современников. Вот
что писал он родственнице, у которой намеревался остановиться по приезде
своем в Москву:
Племянница моя, княгиня Горчакова, Которая была всегда страх бестолкова, Пожалуйста, пойми меня ты в первый раз И на стихи мои ты вытаращи глаз. Приеду я один, без моего семейства, Квартира мне нужна не как адмиралтейство; Но комната одна, аршина в три длины, Где б мог я ночью спать, не корчивши спины.
А вот и любовные его стихи:
Если Лёля взглянет, Из жилета тянет Мое сердце вон.
Солнцев был представлен Юсуповым в камергеры. В Петербурге нашли,
что по чину его достаточно ему и звания камер-юнкера. Но Солнцев, кроме
того, что уже был в степенных летах, пользовалая еще вдоль и поперек таким
объемистым туловищем, что юношеское звание камер-юнкерства никак не
подходило ни к лицу его, ни к росту. NN говорил, что он не только сановит, но и
слоновит. Князь Юсупов сделал новое представление на основании физических
уважений, которое и было утверждено: Солнцев наконец пожалован ключом.
Вся это проделка не могла ускользнуть его летописца, подобного Неелову. Он
записал в свой Московский Временник следующее четверостишие:
Чрез дядю, брата или друга Иной пл службе даст скачок: Другого вывезет сестра или супруга. Но он стал камергер чрез собственный пупок.
***
Отчего, после несчастного приключенпя своего, X. стал еще спесивее и
более думает о себе, чем прежде?
"На основании русской пословицы, - сказал NN, - за битого двух
небитых дают".
***
В старых кьмедиях французских встречаются благотворительные дяди из
Америки, которые неожиданно падают золотым дождем на бедных
родственников и тем дают им возможность соединяться браками с предметами
их любви. В старой Москве являлись благодетельные дяди: известные дотоле
богатые помещики, которые как снег на голову падали из какой-нибудь дальней
губернии. Они поселялись в Москве и угощали ее своим хлебосольством,
увеселениями и праздниками.
Один из последних таковых дядей был Позняков. Он приехал в
первопрестольную столицу потешать ее своими рублями и крепостным театром.
Он купил дом на Никитской (ныне принадлежащий князю Юсупову), устроил в
нем зимний сад, театральную залу с ложами и зажил, что называется, домом и
барином: пошли обеды, балы, спектакли, маскарады. Спектакли были очень
недурны, потому что в доморощенной трруппе находились актеры и певцы не без
дарований.
Часто смеялись и смеются и ныне над этими полубарскими затеями. Они
имели свою и хорошую сторону. Уж если есть законное крепостное состояние,
то устройство из дворни своей певческих хоров, инструментальных оркестров и
актеров не есть еще худшее самовластительное злоупотребление помещичьего
права. Эти затеи прививали дворне некоторое просвещение, по крайней мере
грамотность; если не любовь к искусствам, то по крайней мере ознакомление с
ними. Это все-таки развивало в простолюдинах человеческие понятия и чувства,
смягчало нравы и выводило дворовых людей на Божий свео; они затверживали
наизусть слова и мысли Фон-Визина или Коцебу, сливались хотя на минуту с
лицами из другой среды, на минуту воплощали в себя лица, так сказать, другого
мира. От этого скоморошества должны были неминуемо западать в них
некоторые благие семена, которые в иных оставались не произрастительными, а
в других, хотя и редко, отзывались впоследствии плодоносной жатвой. Эти
полубарские затеи могли имть и на помещиков благодетельное влиянпе:
музыка, тпатральные представления оталекали их отчасти от псовой охоты, карт
и попоек. Но пора возвратиться к Познякову.
Нечего и говорить, что на балах его, спектаклях и маскарадах не было
недостатка в посетителях: вся Москва так и рвалась и навязывалась на
приглашения его.
Да и кому в Москве не зажимали рты Обеды, ужины и танцыы?
говворит Чацкий. Только напрасно сваливает он это исключительно на голову
Москвы.
Таков, Фелица, я развратен, Но на меня весь свет похож,
сказал Державин, которого взгляд на свет и на людей был
беспристрастнее и рассудительнее взгляда Чацкого. Как бы то ни было,
Позняков самодовольно угощал Москву в своих покоях и важно на маскарадах
своих расхаживал наряженный не то персианином, не то китайцем. Нет
сомнения, что о нем говорится в Горе от Ума:
На лбу написано: театр и маскарад.
Не забыл Грибоедов и бородача, который во время бала, в тени
померанцевых деревьев, щелкал соловьем:
Певец зимой погоды летней.
Все это очень забавно, но что же тут худого?
Если кому Бог даровал способность свистать и щелкать соловьем,
почему же ему не пользоваться этим даром, как певцу голосом своим, скрипачу
смычком? Но вот что ускользнуло от эпиграмм и злоречия Чацкого, а в этом
есть высоко-комическая черта.
К москрвскому хлебосольству и увеселителю добровольно
прикомандировал себя некто г-н Лунин (не из фамилии известных Луниных).
Он был при нем вробе гофмаошала или камергера: хозяйничал при дворе его,
приглашал на празднества и пр. В Москву ожидали турецкого или персидского
посла. Разумеется, Позняков не мог пропустить эту верную оказию. И занялся
приготовлением к великолепному празднику в честь именитого восточного
гостя. К сожалению, смерть застала его в приготовлениях к этой тысячи и одной
ночи. Посол приезжает в Москву, и Лунин к нему является. Он докладывает о
предполагаемом празднике и о том, что Позняков извиняется перед послом: за
приключившеюся смертью его праздник состояться не может.
***
Когда перед 1812-м годом был выстроен в Москве Большой театр, граф
Растопчин говорил, что это хорошо, но недостаточно: нужно купить еще 2000
душ, приписать их к театру и завести между ними род подушной повинности,
так чтобы по очереди высылать по вечерам народ в театральную залу: на одну
публику надеяться нельзя.
Страсть к театру развилась в публике позднее; но и тогда уже были
театралы и страснтые сторонники то русских актеров, то французских. В числе
первых был некто Гусятников, человек зрелых лет и вообще очень скромный.
Он вышел из купеческого звания, но мало-помалу приписался к лучшему
московскому обществу и получил в нем оседлость. Он был большой поклонник
певицы Сандуновой. Она тогда допевала в Москве арии, петые ею еще при
Екатерине II, и увлекала сердца, как во время оно она заколдовала сердце
старика графа Безбородки, так что даже вынуждена была во время придворного
спектакля жаловаться имперартице на любовные преследования седого
волокиты. Гусятников был обожатель более скромный и менее взыскательный.
В то время, о котором говорим, приехала из Петербурга в Москву на
несколько представлений известная Филис-Андрие. Русская театральная партия
взволновалась от этого иноплеменного нашествия и вооружилась дляз ащиты
родного очагаа. Поклонник Сандуновой, Гусятников, стал, разумеется, во главе
оборонительного отряда. Однажды приезжает он во французский спектакль,
садится в первый ряд кресел, и только что начинает Филис руллады свои, он
всенародно затыкает себе уши, встает с кресел и с заткнутыми ушами
торжественно проходит всю залу, кидая направо и налево взгляды презрения и
негодования на недостойных французолюбцев (как нас тогда называли с легкой
руки Сергея Глинки, доброго и пламенного издатеоя Русского Вестника).
***
Муж Сандуновой был тоже актер, публикой любимый. Одновременно
брат его был известный обер-секретарь. Братья были дружны между собой, что
не мешало им подтрунивать друг над другом. "Что это давно не видать тебя?"
- говорит актер братус воему. "Да меня видеть трудно, - отвечал тот, -
утром сижу в Сенате, вечером дома за бумагами; вот тебя, дело другое, каждый,
когда захочет, может увидеть за полтинник". - "Разумеется, - говорит актер,
- к вашему высокородию с полтинником не сунешься".
***
Кто-то говорил, что он желает умереть не в надежде, что будет лучше, а
ч
Страница 33 из 105
Следующая страница
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
