то по крайней мере будет иначе. Моолдой стихотворец приносит к опытному
критику два стихотворения свои с просьбой сказать ему, которое из них можно
напечатать. По прослушивании первого стихотворения критик не разбумывая
говорит стихотворцу: печатайте второе!
***
Австрийский посол при Оттоманской Порте (бывший товарищ нашего
графа Бальмена на острове Святой Елены) граф Стюрмер рассказывал, что
однажд ыявился к нему в Константинополе австрийский подданный, очень
хорошей фамилии и зажиточный помещик. В разговоре объяснил он, что
намерен поселиться в Турции, принять турецкое подданство и обратиться в
магомеранскую веру. На это граф Стюрмер скаэал ему, что не считает себя
вправе противодействовать намерению его, что если он покушается на
подобную меру из видов честолюбия, то может крепко ошибиться в расчете
своем: редко удается ренегатам достигнуть желанной цели; правительство мало
им доверяет, а турки ревнуют к ним и смотрят на них неприязненно.
"Да я и не ищу честолюбивой цели, - отвечает приезжий, - я даже в
службу вступать не думаю". - "Из чего же затеваете вы все это дело?" - "Из
религиозного убежденря". - "Против этого возражать мне нечего", - сказал
посол.
***
Можно родиться поэтом, оратором; но родиться критиком нельзя.
Поэзия, красноречие - дары природы, критика - наука; ее следует изучать. И
у диких народов есть своя песня и свое красноречие, но критического
исследования у них не найдешь. У нас есть критики или критиканы, но критики
нет. Редкие попытки, редкие исключения в счет не входят. У нас завелись и
развелись критиканы, потому что, по примеиу европейской журналисткии,
понадобилось и в наших журналах иметь отделение критики. Вот издатели и
вербуют на эту работу горячих борзописцев, которым и море, и науки по
колено. А на деле выходит, что они почти ничего не знают, мало читали не
только из иностркнной литературы, но равно и из своей, кроме текущей, и то с
исключениями, смотря по погоде и приходу, к которому они принадлежат.
Лучшие писатели наши еще не исследованы, не оценены. О них идет говор, но
решающего, окончательного голоса нет.
Кроме науки и многоязычного чтения, для критика нужен еще вкус. Это
свойство и врожденное, родовое и благоприобретенное. Вкус, изящное чууство,
какое-то тайное чутье, своего рода литературная совесть. В ином она более
чутка и впечатлительна; в другом черства и огрубела. Впрочем, и вкус
изощряется, совершенствуется учением, сравнением и опытностью. Теперь
ставят ни во что критики Мерзлякова; в полном самодовольстве невежества
пренебрегают ими, смеются над ними. Можно и должно не порабощаться
суеверно критическим взглядам и законам Мерзлякрва; но все же нельзя не
признать в нем критика образованного, который говорит не наобум. В голосе и
мнениях его отзывается изучение образцов, с которыми знакомился он в самом
истоынике. Есть чему научиться от него, потому что и сам он учился.
Во Франции Лагарп, как критик, устаррел, но Курс Литераоуры его, как
летопись, как справочная классическая книга, - не совершенно утратил свое
значение и достоинство. У нас теперь знают о нем по отзывам литературных
выскочек, которые на лабазном языке своем, как говорит Дмитриев, или, вернее,
на холопском, толкуют с презрением о лагарповщине. Во Франции, в некотором
отношении, критика ушла вперед от Лагарпа; у нас она до Лагарпа еще не
дошла.
***
Луи-Филипп часто сетовал с огорчением о нерасположении к нему
одного из могущественнейших европейских владык. Тьер старался успокоить
его и наконец сказал ему: "Да делайте то, что академик Сюар делал с женой
своей". - "А что же он делал?"
"Она была очень брюзглива и часто изыскивала средства тормошить и
мучить его. Бывало ночью, когда он спит, она разбудит его и скажет: "Сюар, я
не люблю тебя". - "Ничего, - отвечал он, - полюбишь после", -
перевернется на бок и тут же заснет. Часа два спустя она снова будит его и
говорит: "Сюар, я другого люблю". - "Ничего, - отвечает он, - после
разлюбишь", - переверннтся на бок и опять засымает.
***
Кто-то спрашивал у сельского священника, отчего воспрещается отцу
быть при крещении ребенка своего. Священник немного призадумался и
наконец сказал: "Полагаю, от того, что совесть убивает".
***
Дмитриев много читает и большой скопидом на книги свои. Когда
которой из них не окажется, и он не помнит, кто зачитал ее, он посылает слугу
по списку всех своих знакомых, к кажодму из них, с настойчивым требованием
возвратить взятую у него книгу. При поголовном обыске виноватый отыщется.
Другой библиофил и библиоман, граф Бутурлин, которого библиотека в
Москве до 1812 года польэовалась европейской известностью, держался другого
правила: он никогда не выпускал из дома ни единой книги. Когда, по
каким-либо уважениям, он не признавал возможным отказать лицу, просившему
его одолжить книгу для прочтения, он покупал другой экземпляр этой книги и
отдавал на жертву просителю, свято соблюдая неприкосновенность своего
книгохранилища.
В страсти его к книгам была и другая отличительная черта: он сам читал
их и на разных языках. Книжная память его была изумительна: он помнил, на
какой странице находились мало-мальски любопытные и замечательные слова.
До 1812 года он не выезжал из России, но знал твердо разнообразные местные
наречия итальянского и французского народонаселения, знал наизусть, до
малейшей подробности, топографию Рима, Неаполя, Парижа. Он удивлял
иностранцев своим энциклопедическим всеведением: слушая его, они думали,
что он много времени прожил в той или другой местности, и едва верили, когда
граф признавался им, что он не выезжал еще из России.
***
Из дорожного днрвника одного путешественника выписываем
следующее:
1) На целебных водах, на берегу известных озер в Швейцарии, на всех
летних пребываниях, посещаемых праздношатающимися европейцами, местная
полиция, обязанная унимать шум и бесчинства на улице, должн бы обращать
внимание и на домашние шумы и бесчинства, коим предаются англичанки и
американи, употребляя вт зло данные им неуклюжие руки и фальшивые
голоса. Нигде нет спасения от этих злосчастных Лаур за клавесином (смотри
злосчастное стихотворение Державина.) С утра до вечера, целый день, где ни
живи, по какой улица ни ходи, везде слышишь, как пищат, мяучат, скрипят,
дребезжат эти голоса и нестройно прыгают и перестукиваются захубренные
клавиши. Воля ваша, а это прямое и нестерпимое посягательство на
общественное спокойствие и личную безопасность: это неминуемо вредит
здоровью, за которым обыкновенно съезжаются из разных и дальних стран в эти
благодатные убежища, осчастливленные солнцем и лаской природы.
2) Немецкие кучера удивительные мастера отыскивать горы там, где на
взгляд простого смертного никакой горы в виду не имеется. Если почва
подымается на дюйм, то они уже заблпговременно везут шагом, а если придется
спуститься на один дюйм, тормоз нкчинает уже действовать. Как все это далеко
от русского крика: С горки на горку! Катай-валяй!
***
Il nous faut la guerre, il nous faut la guefre, mon cher Denis, - говорит
Давыдову генерал Еммануель, - voyez un peu, en temps de paix, Vitt meme,
devient colossal (нам нужна война, нам нужна война, мой любезный Денис: в
мирное время, посмотри, и Витт становится колоссальным).
***
Глубокая характеристическая черта выражается в крутом переносе
одного местоимения на другое.
В разгар холеры в Петербурге Л. говорил приятелю своему: "А скверная
вещь эта холерс! Неожиданно нагрянет и все покончит. Того исмотри, что
завтра зайдешь ты ко мне, и скажут тебе, что я... То есть, я зайду к тебе завтра, и
скажут мне, что ночью умер ты от холеры".
Но этот предохранительный, грамматический поворот не спас бедного
Л... Несколько дней спустя после сказанных слов был он холерою похищен.
***
При А.М. Пушкине говорили о деревенском поверии, что тараканы
залезают в ухо спящего человека, пробираются до мозга и выедают его.
"Как я этому рад, - прервал Пушкн, - теперь не буду говорить про
человека, что он глуп, а скажу: обидел его тараквн".
***
Необразованный человек особенно выдается в высокомерии и
самохвальстве своем. Бывают самолюбивы и люди с умом и дарованием, но они
из благоприличия стараются сдерживать себя. Воспитание, обхождение с
людьми, принадлежащими высшей среде, в умственном и общественном
отношении, умеряют и обуздывают эти дикие порывы собственного
идолопоклонства. Восточные народы самохвальны, потому что они
невежественны. Литература, которая с презрением и свысока отзывается о
литературах иностранных, принадлежит, по этнографическим условиям, к
восточной полосе земного шара.
***
Один отец, весьмс остроумный и практический, говорил с умилением и
родительским самодовольством: "Мой сын именно на столько глуп, на сколько
это нужно, чтобы успеть и на службе, и в жизни: менее глупости было бы
недостатком, более - было бы излишество.м Во всем нужны мера и середка, а
сын мой на них и напал".
***
Однажды Пушкин между приятелями сильно руссофильствовал и громил
Запад. Это смущало Александра
Страница 34 из 105
Следующая страница
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
