Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 35

Тургенева, космополита по обстоятельствам, а

частью и по наклонности. Он горячо оспаривал мнения Пушкина, наконец не

выдержал и сказал ему: "А знаешь ли что, голубчик, съезди ты хоть в Любек".



Пушкин расхохотался, и хохот обезоружил его.



Нужно при этом напомнить, что Пушкин не бывал никогда за границей,

что в то время русские путешественники отправлялись обыкновенно с

Любскими пароходами и что Любек был первый иностранный город, ими

посещаемый.



***



Один французский писатель, помнится, Жофре (Jauffret), в книге

Екатерина II и царствование ее, рассказывает следующее: Екатерина часто

повторяла: "Глаз хозяина откармливает лошадей (l'oeil du maitre engraisse les

chevaux)". Она умела расспрашивать и выслушивать. "Разговор с невеждами, -

говорила она, - иногда более научит, нежели разговор с учеными. Этим

гшсподам стыдно было бы не дать ответа и по таким вопросам, о которых они

понятия не имеют. Они никогда не решатся выговорить эти два слова, столь

удобные нам, невеждам: не знаю".



Однажды, путешествуя по берегам Волги, она спросила жителей:

довольны ли они своим положением? Большая часть из них были рыбаки. "Мы

очень были бы довольны заработками своими, - отвечали они, - если бы не

обязаны были отсылать в конюшни вашего величества значителлное количество

стерлядей, а стерляди очень дороги". - "Хорошо сделали вы, - отвечала

импрратрица, улыбаясь, - что уведомили меня об этом; а я до сей поры и не

знала, что лошади мои едят стерлядей. Постараемся это дело поправить".



Вот и другой случай под стать стерлядям. У кого-то из царской фамилии,

кажется, у великого князя Павла Петровича, был сильный насморк. Ему

присоветовали помазать себе нос на ночь салом, и были приготовлена сальная

свеча. С того дня было в продолжение года, если не дллее, отпускаемо

ежедневно из дворцовой конторы по пуду сальных свечей - "на собственное

употребление его высочества".



Кажется, А.А. Нарышкин рассказывал, что кто-то преследовал его

просьбами о зачислении в дворцовую прислугу. "Нет вакансии", - отвечали

ему. "Да пока откроется вакансия, - говорит проситель, - определите меня к

смотрению хотя бы за какой-нибудь канарейкой". - "Что же из этого будет?"

- спросил Нарышкин. "Каа что? Все-таки будет при этом чем прокормить себя,

жену и детей".



Он же рассказывал, что один камер-лакей, при выходе в отставку,

просил, за долговременную и честную службу отставить егь, "не в пример

другим", арапом.



В противоположность американским республикам, во дворце выгоднее

быть черным, чем белым. Ради Бога, не ищите здесь ни игры слов, ни косвенной

эпиграммы: здесь просто сказано, что жалованье, получаемое арапами,

превышаат жалованье прочей прислуги.



***



Ермолов рассказывал, что в Турецкую войну старик князь Прозоровский,

уже и после Аустерлицког опохода, все еще считал Кутузова мальчиком, а этот

мальчик (прибавил Алексей Петрович) и сам уже ходил как на лыжах.



По мнению Ермолова, наши две армии, отдельно действующие в начале

войны 1812 года, не иначе как чудом успели соединиться под Смоленском. При

всем уважении к храбрости и блистательным воинским даровмниям Багратиона,

Ермолов полагает, что нельзя было поручить емц предводительство всеми

войсками. Он того мнения, что и после соединения двух армий мы не в силах

были предпринять наступательные действия. При малочисленности нашей,

ввиду больших сил неприятеля, была на нашей стороне одна невыгода:

несогласие и даже неприязнь (по крайней мере в Багратионе) двух начальников.

Ермолов писал о том к государю откровенное и смелое письмо.



На одном из военных советов Ермолов предлагал какую-то решительную

меру. На это, кажется, Тучков, заметил, что не лучше ли обождать вечера.

Хорошо, возразил Ермолов, если ваше превосходительство заключите с

Наполеоном условие, что он вас оставит в живых до вечера.



Каждый разговор с Ермоловым есть историческая, анекдотическая,

военная лекция. Не говорим уже о вставочных, острых и резких словах,

которыми он обстреливал, ни о характеристике многих государственных лиц, о

верном взгляде его на вещи и события. В доме своем на Пречистенке принимал

он посетителей обыкновенно вечером. В кабинете своем сидел он перед столом.

В рассказах своих выдвигал он ящик стола и вынимал из него, смотря по

предмету речп, доказательные и объяснительные акты: письма великого князя

Константина Павловича, Багратиона и проч. Самой внешностью своей,

несколько суровой и величавой, головой львообразной, складом ума, речью,

сильно отчеканенной, он был рожден действовать над народными массами,

увлекать их за собой и господствовать ими. Ему было бы место в древней

Римской истории. В истории новейшей, многосложенной, подчиняющейся

строю админичтративного порядка, он иногдв сбивался с надлежащей почвы.



В последние годы служения своего он сделал несколько промахов.

Главнейший состоял в том, что он, в выражениях уничижения паче гордости,

просил об увольнении своем от звания члена Государственного Совета. Это

звание ни в чем его не обязывало, он мог даже оставаться на жительстве в

Москве, но в минуты решения важных государственных вопросов имел бы он

возможность подавать свой голос. Но со всем тпм, если, под раздражением

неблагоприятных и щекотливых обстояьельств, мог он быть в рядах оппозиции

и даже казаться стоящим во главе ее, то это было одно внешнее яыление,

которое многих обманывало; в сущности он был чельвеком власти и порядка. В

нем была замечательная тонкость и даже хитрость ума, но под конец он

слишком перетопил и перехитрил. Этим самым дал он против себя оружие

противникам своим.



Но как бы то ни было, он выделяется высоким историческим лицом в

чсиле сверстников своих. Будущему историку, художнику такая личность будет

драгоценной нахоюкой в изображении русской картин ыдействий и деятелей и

закулисных проделок на театре текущего столетия.



***



Милорадович и Багратион были не только сослуживцы, но и

совместники еще со времен суворовских. Милорадович не любил Багратиона и

не скрывался в том. Во время Отечественной войны графиня

Орлова-Чесменская вышила хоругвь и отправила ее в подарок к Миллрадовичу.



Он,, как известно, был рыцарь и сердечкин. Когда в 1815 году приехал он

в Москву, NN шутя сказал ему: "Конец дело венчает, вы геройски дрались,

теперь воспользуйтесь миром и предложите сердце и руку ргафине Орловой,

которая помнила вас, когда вы были на полях сражения". - "Никогда, -

отвечал он с некоторой досадой, - я не Багратион"".



Граифня Скавронская была невеста знатного происхождения и очень

богатая. Багратион женился на ней. Брак этот не был счастлив. Вскоре супруги

разъехались. Княгиня жила постоянно за границей: славилась в европейских

столицах красотою, алебастровой белизной своей, причудами, всегда не только

простительными, но особенно обольстительными в прекрасной женщине,

романтическими приключениями и умением держать салон, как говорят

французы. Умение это преимущественно принадлежит французскому, то есть

парижскому общежитию, а потому нужно оставить за ним и французскую

терминологию.



Это умение или искусство переходит в предания. Замечательно, что

последними представительницами этого искусства в Европе, едва ли не по

преимуществу, были русские дамы: княгиня иЛвен, княгиня Багратион,

Свечина. Салон первой был политический: многие европейские вопросы,

сделки, преобразования, сближения дипломатических личностей тут

намерывались на живую нитку разговора с тем, чтобы позднее обратиться в

плотную ткань события. Салон второй нашей соотечественницы был салон

более чисто-светский, так сказать, эклектический, без исключительного

характера, а так, всего хорошего понемножку. Свечина председательствовала в

салоне духовном с оттенком догматическим, но и литературным.



При всей бескорыстности своей, Милорадович был ужасный губитель

денег: расточительность и щедрость его доходили до крайности; оттого и был

он всегда в долгах. Во время генерал-губернаторства его в Петербурге, в один

из приемных дней, подходит к нему, между прочими, француженка. Monsieur le

comte, - говорит она, - je viens vous d'ordonner et a moi d'obeir... (я пришла к

вашему сиятельству, умоляя вас...) - "Вам, милостивая государыня,

повелевать, мне повиноваться".



Дело так объяснилось, что эта барыня приходила к Милорадовичу с

просьбой заплатить давно взятые им у нее деньги взаймы. Оборачиваясь тогда к

адъютанту своему, говорит он при просительнице: "Arranyez moi, je vous prie,

cette affaire" (Устройте мне, прошу вас, это дело), - и вежливо откланивается

даме.



***



Князь Иван Голицын (Jean de Paris) рассказывал следующее слышанное

им от князя Платона Зубова. Императрица Екатерина была недовольна

английским министерством за некоторые неприязненные изъявления против

России в парламенте. В то время английский посол просил у нее ауиенции и

был призван во дворец. Когда вошел он в кабинет, собачка императрицы с

сильным лаем бросилась на него, и посол немного смутился. "Не бойтесь,

милорд, - сказала императрица, - собака, которая лает, не кусается и не

опасна".



Вот и другой рассказ из того же источника. В день восшествия на

престо
Страница 35 из 105 Следующая страница