Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 36

л Екатерины II прискакала она в Измайловскую церковь для принятия

присяги. Второпях забыли об озном: об изготовлении манифеста для прочтения

перед присягой. Не знали, что и делать. При таком замешательстве кто-то в

числе присутствующих, одетый в синий сюртук, выходит из толпы и предлагает

окружающим Царицу помочь в этом деле и произнести манифест. Соглашаются.

Он вынимает из кармана белый лист бумаги и, словно по писаному, читает

экспромтом манифест, точно заранее изготовленный. Императрица и все

официальные слушатели в восхищении от этого чтения.



Под синим сюртуком был Волков, впоследствии знаменитый актер.

Екатерина в признательность пожаловала импровизатору значительную пенсию

с оьращением ее и на вае потомство Волкова. Император Павел прекратил эту

пенсию.



Нужно удостовериться в истине этого рассказа. Я большой Фома

неверный в отношении к анекдотам. Люблю слушать и читать их, когда они

хорошо пересказаны, но не доверяю им до законной пробы. Анеекдоты, даже и

настоялие, часто оказываются не без лигатуры и лживого чекана. Анекдотисты

когда и не лгут, редко придерживаются буквальной и математической верности.

Анекдоты их, в продолжении времени, являются в новых изданиях,

исправленных или измененных и значительно умноженных.



В истории люблю одни анекдоты, говорит Проспер Мериме. Наша

русская история, к сожалению, малоанекдотична, особенно с тех пор, что хотят

демократизировать историю. Полевой думал, что он создает новую русскую

историю, потому что назвал худо сваренное творение свое Историей Русского

народа; на деле же все являются отдельные лица. Народ в истории то же, что

хоры в древней греческой трагедии; действие и содержание сосредотачиваются

в действующих лицах, которые возвышаются над народом и господствуют над

ним, хотя бы из него истекли.



***



NN говорит, что писатель X. дарованием своим напоминает русскую

песню:



Белый, кудреватый, Холост, не женатый.



Ум его белый, слог кудреватый, стреляет он холостыми зарядами, а о

потомстве и помину быть не может.



***



Некто говорил о ком-то: он моя правая рука. "Хороша же, в таком

случае, должна быть его левая", - сказал на это едкий граф Аркадий Морков.



***



Дмитриев - беспощадный подглядатай (почему не вывести этого слова

из соглядатай?) и ловец всего смешного. Своими заметками делится он охотно с

приятелями. Строгая физиономия его придает особое выражение и, так сказать,

пряность малейшим чертам мастерского рассказа его.



Однажды заехал он к больному и любезному нашему Василию Львовичу

Пушкину. У него застал он провинциала. "Разговор со мной, - говорит он, -

обратился, разумеется, на литературу. Провинциал молчал. Пушкин, совестясь,

что гость его остается как бы забытый, вдруг выпучил глаза на него и

спрашивает: а почем теперь овес? Тут же обернулся он ко мне и, глядя на меня,

хотел как будто сказать: не правда ли, что я находчив и как хозяин умею

приноровить к каждому речь свою?"



Кто не слыхал Дмитриева, тот не знает, до какого искусства может быть

доведен русский разговорный язык. Впрочем, и он при случае употреблял

французские слова. Можно полагать, чтш говорил он исключительно по-русски

не из принципа, а из опасения не иметь довольно правильный и чистый

французский выговор.



***



Д.П. Бутурлин рассказывал, что в отроческих летах ездил он с отцом

своим по соседству в деревню к известному Новикову. У него был вроде

секретаря молодой человек из крепостных, которому дал он некоторое

образование. Он и при гостях всегда обедал за одним столом с барином своим.



В одно лето старик Бутурлин, приехав к Новикову, заметил отсутствие

молодого человека и спросил, где же он? "Он совсем избаловался, - отвечал

Новиков, - и я отдал его в солдаты".



Вот вам и либерал, мартинист, передовой человек! А нет сомнения, что

Новиков в свое время, во многих отношениях, был передоовым либералом в

значении нынешнего выражения. Что же следует из того вывести? Ничего

особееного и необыкновенного. Поступок Новикова покажется чубовищным, а

потому и невероятным нынешним поколениям либералов. Он и в самом деле

неблаговиден и бросает некоторую тень "на личность Новикова". Но в свое

время подобная расправа была и законна, и очень просто вкладывалась в раму

тогдашних порядков и обычаев.



Дело в том, что можно быть передовым человеком по тому или другому

вопросу, каковым был Новиков, например по вопросу печати и журналистики, а

вместе с тем быть, по иным вопросам, строгим охранителем и сторонником

порядков и учреждений не только нынешних, но и вчерашних.



Подобные примеры часто встречаются в Англии, в сей стране законной и

общедоступной свободы. Тори, например, стоит за такое-то либеральное

преобразование, а виг отстаивает законную меру старую, именно потому, что

она старая. Многие этого не понимают, и им кажнтся, что уже если быть

передовым, то надобно захватывать на лету каждую новизну и пускаться с нею

или за нею в скачку с премятствиями, без оглядки и без передышки. Уж если

быть либералом, говорят они, то быть круглым дураком, а что круглых умников

не видать. Человеческий ум не бывает со всех сторон правильно обточен, все же

где-нибудь отыщется угловатость или зазубрина.



Вот еще пример того, что каждая медаль имеет свою оборотную сторону,

каждая лицевая - свою изнанку.



Лопухин (Иван Владимирович), мартинист, приятель и сподвижник

Новикова, был также в свое время передовым человеком. Чувство благочестия и

человеколюбия был оему сродно. Он был милостив и щедролюбив до

крайности, именно до крайности. Одной рукой раздавал он милостыню, другой

занимал он деньги направо и налево и не платил долгов своих; облегчая участь

иных семейств, он разорял другие. Он не щадил и приятелей своих, и товарищей

по мартинизму. Вдова Тургенева, мать известных Тургеневых, долго не могла

выручить довольно значительную сумму, которую Лопухин занял у мужа ее.

Нелединский, товарищ его по Сенату и ездивший с ним на ревизию в одну из

южных губерний, так объяснял нравственное противоречие, которое

оказывалось в характере его. По мистическому настроению своему, Лопухин

вообразил себе, что он свыше послан на землю для уравновешения

общественных положений: он брал у одного и отдавал другому.



***



А.М. Пушкин, острый, образованный человек, был плохой стихотворец,

но при том настолько умен, что не был смешон при этой слабости. Вообще был

он очень парадоксален и думал, что можно всякому писать стихи и без

особенного призвания. Он говорил, что Расин скотина (любимое его выражение,

которое, в устах и голосе его и при выразительной мимике, имело особенно

смехотворное действие на слушателей), а медду тем перевел Афелию и

принимался за перевод Федры.



Однофамилец и приятель его, Василий Львович (тоже особняк в своем

роде), отличавшийся правильным и плавным стихом, не лишенным иногда

изящности и художественности, смотрел с годой жалостью на рифмокропагие

родственника своего и только пожимал плечами в клсасическом

пренебрежении, но тот сокрушал его своим метким и беспощадным словом. А

если искать в памяти это сокрушительное и вызывающее общий хохот слово, то

едва ли найдешь, что припомнить и передать любопытному внимания.



После Пушкина нельзя собрать бы Пушкинианы, надобно было

собственными ушами и глазами следить за ниа, как за игрой актера на сцене,

чтобы вполне понять и оценить действие его. Игры, художества великого

комического актера, даже и в незначительных ролях, не расскажешь. Так и

шуток Пушкина не повторишь с верностью и свойственной им живостью.



Еще одна заметка. Это слово скотина, которое не сходило у него с языка,

или, правильнее, поминутноо сходило, может дать подумать не знавшим его, что

он был несколько грубой и цинической натурой. Вовсе нет: он во всем прочем

отличался изящной вежливостью, мог быть бы образцовым маркизом при

старом Версальском дворе. Эти противоположности придавали заманчивое

своеобразие всей постановке его.



В то время, то есть до 1812 года, политические события не поглощали

еще общественного внимания: люди были более на виду, более было

общежительности и обмена понятий, характеров и личных свойств; малейшие

оттенки личности выдавались напоказ и были оценены. А.М. Пушкин перевел

Тартюфа, под именем Ханжеева. Этот перевод комедии Мольера едва ли не

был первый, по крайней мере в стихах. Перевод, конечно, был плоховат, но

знаменитость подлинника, известность переводчика, за недостатком дарования,

придавали готовящемуся представлению на сцене прелесть любопытной

новизны. Зала Петровского театра была полна. Комедия кое-как сошла.

Приятели и знакомые Пушкина рукоплескали и по окончании представления

дружно и громко стали вызывать его. Благодарно кланяясь, явился он перед

публикой в директорской ложе. Вслед за тем и неизбежный Неелов подал свой

голос в следующих стихах:



Не тот герой, кто век сражался, Разил Отечества врагов, Победы лавром увенчался И к славе вел ряды полков. Но тот, кто исказил Мольера И смело пред судом партера, Признал сей слабый труд за свой: Вот мой герой, вот мой герой!



Другой приятель Пушкина приветствовал перевод его таким образом:



"Тартюфа видел я". -
Страница 36 из 105 Следующая страница