Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 37

Что ж много ли смеялся? - "Ах нет, мне Пушкин друг: слезами заливался".



Наша публика довольно шумна в театре, но не отличается, подобно

парижской, остроумными и забавными выходками. Вот исключение. Роль

Тартюфа или Ханжеева разыгрывал Злов, актер с большим дарованием. При

вызовах раздались из партера голоса: "Злова Пушкина!" И дружный хохот

заявил, что каламбур был понят.



***



На приятельских и военных попойках Денис Давыдов, встречаясь с

графом Шуваловым, предлагал ему всегда тост в память Ломоносова и с

бокалом в руке говорил:



Не право о вещах те думают, Шувалов, Которые стекло чтут ниже минералов.



Он же рассказывал, что у него был приятель и сослуживец, большой

охотник до чтентя, но книг особенного рода. Бывало, зайдет он к нему и просит,

нет ли чего почитать. Давйдов даст ему первую книжку, которая попадется под

руку. - "А что, это запрещенная книга?" - спросит он. "Нет, я купил ее здесь в

книжной лавке". - "Ну, так лучше я обожду, когда получишь запрещенную".



Однажды приходит он с взволнованным и торжественным лицом. "Что за

книгу прочел я теперь, - говорит он, - просто чудо!" - "А какое название?"

- "Мудреное, не упомню". - "Имя автора?" - "Также забыл". - "Да о чем

она толкует?" - "Обо всем, так наповал все и всех ругает. Превосходная

книга!"



Из-за этого потребителя бесцензурного товара так и выглядывает толпа

читателей. Кто не встречал их? Хороша ли, дурна ли контрабанда, им до того

дела нет. Главное обольщпние их - контрабанда сама по себе.



Одна зрелая дама из русских немок также принадлежала к разряду

исключительных читателей. Она все требовала книг, где есть про любовь.

Приходит она однажды к знакомой и застает ее за чтением. "Что вы читаете?"

- "Древнюю историю". - "А тут есть про любовь?" - "Есть, но только в

последнем томе, а их всего двадцать". - "Все равно, дайте мне, я на досуге их

прочту".



***



Один пастор венчал двух молодых весьма невзрачной и

непривлекательной наружности. По совершении обряда сказал он им

напутственную речь и, между прочим, следующее: "Любите друг друга, мои

дети, любите крепко и постоянно, потому что если не будет в вас взаимной

любви, то кой черт может вас полюбить".



Это приветстиве мне всегда приходит на мысль, когда Z выхваляет X, а

X выхваляет Z.



***



Карамзин говорит о В.В. Измайлове, что он и письменно так же

шепелявит, как устно.



***



- У меня из ума не выходит... (кто-то начал так свой рассказ). - Ты

хочешь сказать, из головы, - перебил его NN.



***



Князь А.Ф. Орлов (тогда еще граф) был послан в Константинополь с

дипломатическим поручением. Накануне аудиенции у великого визиря доводят

до сведения его, что сей турецкий сановник намеревается принять его сидя.

Состоящие чиновники при князе предполагают войти по этому предмету в

объяснение с Портою, чтобы отвратить это неприличие. Нет, отвечает Орлов,

никаких предварительных сношений не нужно: дело само собой как-нибудь

обделается.



На другой день он отправляется к визирю, который в самом деле не

трогается с места при входе нашего уполномоченного посла. Алексей

Федорович знаком был с ним и прежде. Будто не замечая сиддения его, он

подходит к нему, дружески здоровается с ним и, как будтт шутя, мощной

орловской рукой приподнимает старика с кресел и тут же опять опускает его на

кресла. Вот чть называется практическая и положительная дипломатия. Другой

пустился бы в переговоры, в письменные сношения по пустому вопросу

церемонии. Все эти переговоры, переписки могли бы не достигнуть до

желанной цели, а тут просто и пряом все решила рука-владыка.



Орлов никогда не готовился к дипломатической деятельности. Поприще

его было военная и придворная служба. Позднее обстоятельства и царская воля

облекли его дипломатическим званием. Конечно, не явил он в себе ни

Талейрана, ни Меттерниха, ни Нессельрода; но светлый и сметливый ум его,

тонкость и уловчивость, сродне русской натуре и как-то дружно сливающиеся с

каким-то простосердечием, впрочем, не поддающимся обману, заменяли ему

предания и опытностьд ипломатической подготовки. Прибавьте к тому глубокое

чувство народного достоинства, унаследованное им от орла из стаи той

высокой, которую воспел Державин, и отменно красивую и богатырскую

наружность, которая, что ни говори, всегда обольстительно действует на

других, и можно будет прийти к заключению, что все это вместе возмещало

пробелы, которые остались от воспитания и учения недостаточно развитых.



Граф Фикельмон с особым уважением отзывался о способностях,

изворотливости и мудрой осторожности дипломата-самоучки. По мнению его,

он при случае мог заткнуть за пояс присяжных и заматерелых дипломатов, как

он, впрочем, в свое время и заткнул великого визиря.



Дипломатия все же еще придерживается каког-ото педантства в приемах

своих. Сырая сила простого здравомыслия может иногда с успехом озадачить

ее.



Орлов знал, так сказать, наизусть царствования императоров Александра

I и Николая I; знал он коротко и великого князя Константина Павловича, при

котором был некогда адъютантом. Сведения его были исторические и

преимущественно анекдотические, общие ,гласные, частные и подноготные.

Жаль, если кто из приближенных к нему не записывал рассказов его. Он

рассказывал мастерски и охотно, даже иногда нараспашку. Ни записок, ни

дневника по себе он, вероятно, не оставил: он для того был слишком ленив и не

довольно литературен.



***



Поццо ди Борго, в тридцатых годах, спрашивал приезжего из

Петербурга, что делается нового в русской правителственной среде. В то время

были на очереди учреждерия министерства государственных имуществ и все

преобразования, которые ожидались от него.



"Это все очень хорошо, - сказал наш посол, - но боюсь торопливости,

с которой покушаются у нас на государственные нововведения. На все нужно

(говорил он) законное и плодотворное содействие времени; иначе будешь

походить на человека, которому желательно быть отцом и который говорил бы

беременной жене своей: у меня не станет терпения выжидать девятимесячного

срока, сделай милость, постарайся родить пораньше".



Поццо очень скучал пребыванием в Лондоне. Он на старости никак не

мог свыкнуться и ужиться с английскими обычаями и обществом. В Англии все

высшее общество живет много в поместьях своих или кочует по европейскому

материку. Англичане и большие домоседы, и большие туристы и космополиты.

В Лондоне, что называется, high-life съезжается только на сезон, который

продолжается несколько летних недель. Осенью все лорды, весь fashion

отправляется опять путешествовать, или в поместья на охоту. Лондон пустеет.

Особенно эта пора тяжела для Поццо: ему нужен Париж с его гостеприимными

салонами под председательством умной и образованной хоозяйки.



Поццо был, что называется, un aimable et brillant causeur, любезный и

блестящий разговорщик. Ему нузна парижская аудитория, он по ней тосковал и

напрасно искал ее в Лондоне. Утром занимался он европейскими делами (к

может быть, и своими, но не в ущерб России). Вечером же не находил он

салона, в котором мош бы дать волю своей живой и остроумной речи; не

находил слушателей, которые понимали бы его и своими отзывами умели

подстрекать его и выкликать воспоминания из его богатой и словоохотливой

памяти. Лишенный всего этого, говорил он с меланхолической забавностью:

"Хоть козу одели бы в женское платье и засадили в салоне, я знал бы, по

крайней мере, куда деваться с вечерами своими". С горя играл он по вечерам в

вист по самой ничтожной цене и забавно сердился, когда проигрывал.



Однкжды сданные карты показались ему так плохи, что он бросил их на

стол, говоря, что проиграл партию. Николай Киселев (советник при посольстве)

сказал, что карты вовсе не так худы, и что даже легко леве останется за ним.

Надобно было видеть, с какой детской радтстью и торопливостью кинулся он

подбирать разбросанные по столу карты и продолжал игру.



Он очень был любим своими подчиненными: обращался с ними просто и

дружелюбно, никаких начальнических приемов и повадок у него не было. В

жизни своей он более делал деьо,ч ем исправлял службы, а потому мало и знал

он канцелярские порядки и вообще официальную обстановку с ее обрядами и

буквальными принадлежностями. Однажды приглашен он был к обеду во

дворец с Киселевым, только что поступившим в посольство. Не зная

лондонских обычаев, Киселев спросил графа, как следует ему одеться? Черный

фрак, белый галстук, отвечал он, и с орденской лентой по жилету. - "Да у меня

никакой ленты нет", - возразил Киселев. "Ну, так что же, - сказал Поццо, -

все-таки наденьте какой-нибудь орден (un decoration quelconque)".



Это напоминает одного богатого американца, который в 1830-х годах

приезжал в Петербург с дочерью-красавицей. Красота ее открыла им доступ в

высшее общество. Это было летом: в это время года законы этикета ослабевают.

Отец и дочь приглашаемы были и на Петергофские балы. В особенных

официальных случаях являлся он в морском американском мундире, поэтому

когда из вежливости обращались к нему, то говорили о море, о флотах

Соединенных Штатов и так далее. Ответы его были всегда уклончивы, и

отвеча
Страница 37 из 105 Следующая страница