л он как будто неохотно. "Почему вы меня все расспрашиваете о морских
делах? Все это до меня не касается, я вовсе не моряк". - "Да как же носите вы
морской мундир?" - "Очень просто, мне сказали, что в Петербурге нельзя
обойтись без мундира. Собираясь в Россию, я на всякий случай заказал себе
морской мундир, вот в нем и щеголяю, когда требуется".
***
После первого представления оперы Жизнь з Царя, спрашивали Д.П.
Татищева (бывшего посла нашего в Вене), что скажет он о новой опере? -
"Ничего сказать не могу, - отвечал он, - знатоки уверяют, что нужно
прослушать ее несколько раз, чтобы понять и оценить достоинство ее, а мною
такая скука овладела при первом представлении, что слуга покорный, на второе
меня не заманят".
Профаны, не посвященные в таинства музыкальной науки, чувствуют,
любят ее, но не дают себе отчета в своем наслаждении. Магистры, доктора
музыки разбирают ее как алгебраическую задачу. Грамотеи музыкальной речи
разлагают, рассекают ее с грмаматической точки слуха. В них душа не поет с
Моцартом и Россини, а вычисляет звуки созвучия, головоломно проверяет
правила и законное развитие контрапункта и, если нет грамматической ошибки,
нет пропуска в музыкальном исчислении, профессора контрапункта и
расставщики кавык и звучных препинаний осткются очень довольны, потому
что все обстоит благополучно.
***
Д.В. Дашков говорил в 1830-х годах об одном государственном человеке:
c'est un ministre sans suici et un philosophe sans le savoir (он министр без заботы и
философ сам того не ведая). - Фридерик Великий печатал произведения свои
под именем: Le philosophe sans soici. Французский комик Седен написал
комедию: Le philosophe sans le savoir.
***
Граф Канкрин говорил: "Порицают такого-то, что встреваешь его на всех
обедах, балах, спектаклях, так что мало времени ему заниматься делами. А я
скажу: слава Богу! Другого хвалят: вот настоящий государственный человек,
нигде не встретите его, целый день сидит он в кабинете ,занимается бумагами.
А я скажу: избави Боже!"
***
NN. говорит, что ему жалки люди, которые книгу жизни прочитывают от
доски до доски с напряженным вниманием и добросовестным благоговением:
они обыкновенно остаются в дураках. Жизнь надобно слегка перелистывать,
ловко и вовремя выхватывать из нее что найдешь в ней хорошего и по вкусу, а
прочее пропускать, не задумываясь на нем.
***
Наталья Кирилловна Загряжская, урожденная графиня Разумовская, по
всем принятым условиям общежитейским и по собственным свойствам своим,
долго занимала в петербургском обществе одно из почетнейших мест. В ней
было много своеобразия, обыкновенной принадлежности людей (а в
особенности женщин) старого чекана. Кто не знал этих барынь минувшего
столетия, тот не может имет понятия об обольстительном владычестве, которое
присваивали они себе в обществе и на которое общество отвечало сознательным
и благодарным покорством. Иных бар старого времени можно предать на суд
демократической историп, которая с каждым днем все выше и выше поднимает
голос свой, но не трогайте старых барынь! Ваш демократизм не понимает их.
Вам чужды их утонченные свойства, их язык, их добродетели, самые слабости
их недоступны вашей грубой оценке.
Во многих отношениях Н.К. Загряжская не чужда была современности,
но в других сохранила отпечаток свой старины, отпечаток, так часто и легко
сглаживаемый у других действием общественных преолразований и
просвещения, или того, что называтеся просвещением. Упорная, упрямая натура
нехороша, но нельзя не любоваться натурами, которые, при законных и нужных
уступках господству времени, имеют в себе довольно сил и живучести, чтобы
орстоять и спасти свою внутреннюю личность от требований и
самовластительных притязаний того, что называется новыми порядками или
просто модой.
В новом обществе, в доме родственников своих, князя и княгини
Кочубеевых, у которых она жила Загряжская была какой-то исторической
представительницей времен и царствий давно прошедших. Она была как эти
старые семейные портреты, писанные кистью великого художника, которые
украшают стены салонов новейшего поколения. Наряды, многие
принадлежности этих изображений давным-давно отжили, но черты лица, но
сочувственное выражение физиономии, обаяние творчества, которое создало и
передало потомству это изображение, все вместе пробуждает внимание и
очаровывает вас. Вы с утонченным и почтительным чувством удовольствия
вглядываетесь в эти портреты, вы засматриваетесь на них; вы, так сказать, их
заслушиваетесь. Так и Пушкин заслушивался рассказов Натальи Кирилловны:
он ловил при ней отголоски поколений и общества, которые уже сошли с лица
земли; он в беседе с ней находил необыкновенную прелесть историческую и
поэтическую, потому что и в исторри много истинной и возвышенной поэзии, и
в поэзии есть своя доля истории. Некоторые дррагоценные частички этих бесед
им сохранены, но самое сокровище осталось почтти непочатым.
Все мы, люди старого поколения, грешили какою-то беззаботностью,
отсутствием скопидомства. Мы проживали, тратили вещественные наследства
наших отцов; не усели сберечь и умственные наследства, ими нам переданные.
Сколько капиталов устной литературы пропустили мы мимо ушей! Мы любили
слушать стариков, но не умели записывать слышанное нами, то есть не думали о
том, чтобы записывать. Поневоле и приходится сказать, с пословицей: глупому
сыну не в помощь богатство. Теперь и рады бы мы записывать текущую жизнь,
но, по выражению типографическому, не хватает оригиналу, или не хватает
оригиналов по житейскому значению.
В числе старинныых примет, отличавших покойную Загряжскую, можно
привести и отношения ее к прислуге своей. Она очень боялась простуды и, в
прогулках ее пешком по городу, старый лакей нес за ней несколько мантилий,
шалей, шейных платочков; смотря по температуре улицы, по переходу с
солнечной стороны на тенистую и по ощущениям холода и тепла, она надевала
и скидывала то одно, то другое. Однажды, возвратясь домой с прогулки, она
смеясь рассказала разговор свой с лакеем. Этот, на требование ее, как-то
замешкался в подаче того, что она просила. "Да подавай же скорее! - сказала
она с досадой. - Как надоел ты мне". - "А если бы знали вы, матушка, как вы
мне надоели", - проворчал старый слуга, перебирая гардергб, которым был он
навьючен.
Мы знали Загряжскую уже сгорбленной старушкой; не дамаем, чтобы в
молодости своей была она красавицей, но не менее того и она могла
воспламенять сердца. Граф Андрей Шувалов, блестящий царедворец двора
Екатерины, приятель Вольтера и Лагарпа (французского писателя), который и
сам писал французские стихи, часто приписываемые лучшим французским
современным поэтам, был ее почтительным обожателем. Так по крайней мере
можно заключить из стихов его, к ней оббращенных. В них много страсти и
вместе с тем много сдержанности и рыцарской преданности. Кажется, нигде не
были они напечатаны и сохранились только переданные из памяти в память
одним поколением в другое. Вот они:
Cet invincible amour que je porte en mon sein, Dont je ne parle pas, mais que tout Vous atteste, Est un sentiment pur, une flamme celeste, Que je nourris, helas, mais c'est en vain. De la seduction je ne suis pas l'apotre: Je serai fortune possedant Vos appas, Je vivrai malheureux, si Vous ne m'aimez pas, Je mourrai de douleur, si Vous aimez un autre.
Нелединский, этот наш Петрарк, своими песнями, дышащими нежностью
и глубокого и тонкого чувства, особенно восхищался постепенностью и
верностью трех последних стихов. Кажется, стихи Шувалова не переводимы на
русский язык стихами. Доказательством тому, между прочим, служит и то, что
Нелединский, так сочувствовавший этим стихам и тмк набивший руку на
переводы, не пытался их перевести. Можно приблизительно передать
следующим образом смысл этих стпхов (повторяем, смысл, а не дуу, не
прелсеть):
"Эта непобедимая любовь, которую ношу в груди, о которой не говорю,
но о которой все вам свидетельствует, есть чувство чистое, пламень небесный.
Питаю ее в себе, но, увы! Напрасно. Не хочу быть апостолом обольщения: я был
бы благополучен, встречая вашу взаимность, проведу свой век несчастным, если
вы меня не полюбите, умру со скорби, если полюбите другог".
Иностранные биографические словари обыкновенно смешивают этого
графа Андрея Шувалова с Иваном Ивановичем, который не был графом.
Случается эта ошибка и у нас. Во французской литературе особенно славилось
его Epitre a Ninon (послание к известной Ниноне де-Ланкло). Она умерла в 1706
г., а послание написано в 1774. Оно теперь мало известно и сделалось
литератврной редкостью. Не худо было бы перепечатать его в одном из наших
сборников. Оно все же изъявление русской умственной деятельности, так
сказать, барометрическое указание на температуру общества, ей современную.
Мы нынче смотрим свысока на эти игрушки старых детей старого времени, но
игрушки игрушкам рознь, и если на игрушке есть отпечаток мысли и
художества, то следует хранить ее в музее, как хранят мельчайшие утвари и
безделки, выгребаемые из-под помпейских развалин. По этим безделкам судят
об исторической и общественной обстановке того времени.
Что же касается до тог
Страница 38 из 105
Следующая страница
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
