о, что Шувалов писал французские, а не русчкие
стихи, то по мне хорошая французская поэзия русского человека гораздо
сочувственнее и дсже более ласкает мое народное самолюбие, нежели пошлые
русские стихи, написанные уроженцем одной из наиболее великоросских
губерний. Патриотизм есть чувство, которое многие понимают по-своему.
Надобно быть патриотом своего отечества, говорил один почтенный старичок;
другой говорил, что в Париже порядочному человеку жить нельзя, потому что в
нем нет ни кваса, ни калачей.
Еще одна заметка о графе Андрее Шувалове. Известно, что императрица
Екатерина очень умно и своеобразно писала по-французски и по-русски, равно
известно, что она писала очень неправильно на том и другом языке.
Храповицкий часто обмывал ее русское черное белье, или черновую бумагу.
Граф Шувалов был такой же прачкой по части французского белья, по крайннй
мере, одной из прачек. Между прочим, исправлял он грамматические письма
императрицы к Вольтеру. Даже когда бывал он в отсутствии, например в
Париже, получал он черновую от Императрицы, очищал ошибки, переписывал
исправленное и отправлял в Петербург, где Екатерина, в свою очередь,
переписывала письмо и, таким образом, в третьем издании посылала его в
Ферней.
Это рассказывал Сперанский, который одно время занимался по имениям
покойного графа Шувалова. Он же рассказывал следующие подробновти про
редакционные занятия государыни: она обыкновенно писала на бумаге
большого формата, режко зачеркивая написанное, но если приходилось ей
заменить одно слово другим или исправить выражение, она бросала написаноне,
брала другой лисст бумаги и заново начинала редакцию свою.
***
В первых годах текущего столетия можно было видеть визитную
карточку следующего содержания: такой-то (немецкая фамилия) временный
главнокомандующий бывшей второй армии.
О нем же рассказывали и это: он был очень добрый человек, любил
подчиненных своих и особенно приласкивал молодых офицеров, которые
поступали под начальство его, но слаб и сбивчив был он памятью. Например:
явится к нему вновь назначенный юношк, из кадетского корпуса. Он спросит
фамилию его. - "Павлов". - "А не сын ли вы истинного друга моего Петрова?
Вы на него и очень похожи". - "Нет, ваше превосходительсвто: я Павлов". -
"А , извините, теперь припоминаю, вероятно, батюшка ваш, мой старый
сослуживец и друг, Павел Никифорович Сергеев?" И таким образом, в течение
нескольких минут переберет он пять или шесть фамилий и кончит тем, что
нареченного Павлова пригласит, под именем Алексеева, к себе откушать
запросто, чем Бог послал.
Кстати о визитных карточках. За границей попадаются такие с вольными
или невольными ошибакми, например: какой-нибудь надворный советник
переводит на французский язык чин свой: conseiller de la cour de Russie, вместо
conseiller de cour. И добрые французы приветствуют в нем советника
императорского двора, или государственного квбинета, и нередко с большой
наивностью говорят ему: по возвращении вашем в Россию, вы должны были бы
присоветовать правительству такую-то или другую меру. Губернский секретарь
непременно возводит себя в secretaire du gouvernement, и так далее! Поди
объясняй иностранцам весь условный и кабалистический язык нашей табели о
рангах.
Фельдмаршал граф Гудович крепко стоял за свге звание. Во время
генерал-губернаторства его в Москве приезжает к нему иностранный
путешественник. Граф спрашивает его, где он осатновился. - Au pont des
Marechaux. - Des marechants ferrants, vous voulez dire, - перебивает граф
довольно гневно: en Russie, il n'y a de marechal que moi.
Он говаривал, что, с получением полковничьего чина, он перестал метать
банк сослуживцам своис. Неприлично, продолжал он, старшему подвергать
себя требованию какого-нибудь молокососа-прапорщика, который, понтируя
против вас, почти повелительно вскрикивает: аттанде!
В Москве был он настойчивый гонитель очков и троечной упряжи.
Никто не смел являться к нему в очках, даже и в посторонних домах случалось
ему, завидя очконосца, посылать к нему слугу с наказом: нечего вам здесь так
пристально разглядывать, можете снять с себя очки. Приезжие в город из
подмосковных на дрожках, в телегах или в легких колясках, запряженных
тройкамр, должны были, под опасением попасть в полицию, выпрягать у
заставы одну лошадь и, привязывая ее сзади, ехать таким образом по улицам,
что было очень некрасиво и неудобно для пешеходов, в которых эти лошади
могли свободно лягать.
Но вот наступил 1812 год. Меры благочиния, принимаемые против
злоупотребления очков и третьей лошади, показались правительству
недостаточными. Оно признадо нужным вызвать в Москву новую, свежую,
более энергическую силу. Граф Растопчин заменил графа Гудовича, при
котором, между прочим, был домашний врач, кажется, Сальваторе. Этого
последнего подозревали в неблагонадежности и в некоторых сношениях с
неприятелем. Граф Гудович гнал очки, а граф Растопчин говорил в одной из
своих газет, что он смотрит в оба, что, впрочем, не помешало ему просмотреть
Москву, хотя и по обстоятельствам, от него не зависевшим.
***
Один из московских полицмейстеров того времени говорил перед
вступлением неприятеля в белокаменную: "Вот оказия! Сколько лет нахожусь я
на службе в этой должности. Мало ли чего не было! Но ничего подобного этому
не видал я".
***
При переводе К.Я. Булгакова из московских почтдиректоров в
петербургские, обер-полицмейстер Шульгин говорил брату его Александру:
"Вот мы и братца вашего лишились. Все это комплот против Москвы. Того
гляди и меня вызовут. Ну уж если не нравится Москва, так скажи прямо: я
берусь выжечь ее не по-французски и не по-растопчински, а по-своему, так
после меня не отстроят ее во сто лет".
Он же говорил: "Французы ужасные болтуны и очень многословны.
Например, говорят они: Коман ву порте ву? К чему эти два ву? Не проще ли
сказать: Коман порте? И так каждый поймет".
***
При выборах в Московском дворянском собрании князь Д.В. Голицын в
речи своей сказал о выбранном совестном судье: сей, так сказать, неумытный
судья. Ему хотелось высказать французское значение la conscience est un juge
inexorable и сказать неумолимый судья, но Мерзляков не одобрил этого слова и
предложил неумытный. "И поневоле неумытный, - сказал Дмитриев, - он
умываться не может, потому что красит волосы свои".
***
Русский, пребывающий за границей, спрашивал земляка своего,
прибывшего из России: "А что делает литература наша?" - "Что сказать на
это? Буду отвечать, как отвечают купчихи одного губернского города на вопрос
об их здоровье: не так, чтобы так, а так, что не так что не оченно так".
***
Полевой написал в альбоме г-жи Карлгоф стихи под заглавием:
"Поэтический анахронизм, или стихи в роде Василия Львовича Пушкина и
Ивана Ивановича Дмитриева, писанные в 19-м веке". И какие же это стихи в
роде Дмитриева! Вот образчик:
Гостиная - альбом, Паркет и зала с позолотой Так пахнут скукой и зевотой.
Паркет пахнет зевотой! Что за галиматья! А какое отсутствие вкуса и
приличий, литературное бесстыдство в глумлении подобными стихами над
изящными и образцовыми стихами Дмитриева. А есть люди, которые смотрели,
есть такие, которые смотрят и ныне на Полевого как на критика и на
литературного судью. Полевой был просто смышленый русский человек. Он
завел литературую фабрику на авось, как завел бы ситцевую или всякую
другую мастерскую. Не очень искусный и совестливый в работе своей, он
выказывал товар лицом людям, не имеющим никакого понятия о достоинстве
товара. Опять, как русский чельвек, надувал он их немножко, как следует
надувать русских потребителей. Почему же и нет? Это в порядке и шло
благополучно. Товар по мастеровому, и покупщик по товару. Так вообще идут
две трети всякой торговли.
***
Когда Магницкий второй ссылкой своей был сослан в Ревель,
Сперанскому были приписаны следующие слова: "Как можно посылать
Магнтцкого в Ревель? Туда ездят за здоровьем, а он присутствием своим и
воздух заразит".
Вот как нередко развязываются политические дружбы и связи!
Неизвестно, до какой степени Магницкий способен был заразить воздух,
но, по слухам, несомненно, что он в ссылочных пилигримствах своих затронул
не одно женское сердце. Он и в Ревеле был еще видный, статный и красивый
мужчина. Черты лица правильные, лицо выразительное, взгляд уклончивый и
вместе с тем вкрадчивый. Внешние приемы его отличались изящностью,
щегольством, вежливостью и навыком к избранному обществу. Какие ни были
бы политические замыслы его, наружность и обращение его постоянно нрсили
отпечаток аристократический, свойственный всем благовоспитанным людям
того времени. Одним словом, был виден в нем светский человек, в хорошем и
полном значении, чего не было в Сперанском ни в первой поре возвышения, ни
во второй поре восстановления его.
Родовая оболочка Сперанского всегда более или менее выказывалась.
Впрочем, должжно заметить, чтт по крайней мере в последнем периоде своем он
был отменно вежлив и предупредителен. С людьми, отличающимися
умственными способностями или дарованиями, пускал он в ход даже некоторое
Страница 39 из 105
Следующая страница
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 41 ]
[ 42 ]
[ 43 ]
[ 44 ]
[ 45 ]
[ 46 ]
[ 47 ]
[ 48 ]
[ 49 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
[ 40 - 50]
[ 50 - 60]
[ 60 - 70]
[ 70 - 80]
[ 80 - 90]
[ 90 - 100]
[ 100 - 105]
