Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 4

стается заглавие, но

ничего из книги не осталось. Не все книги, не все знакомства впрок и по сердцу.

Как в тех, так и в других насчитаешь много шляпочных связей. Лишнее

знакомство вредит истинной приязни, похищает время у дружбы; лишнее

чтение не обогащает ни памяти, ни рассудка, а только забирает место в той и

другом, а иногда и выживает пользу действительную.



***



Теперь много занимаются составлением изданий сжатых (editions

compacts); но эта экономия относится только до сбережения бумаги; хорошо,

если нашли бы способ сжимать понятия и сведения (впрочем, без прижимки) и

таким образом сберечь время чтения, которое дороже убмаги. Как досаден гость

не в пору, которому отказать нельзя; как досадно появление книги, которую

непременно должно прочесть сырую со станка, когда внимание ваше

углубилось в чтение залежавшейся или отвлечено занятием, не имеющим

никакой связи с нею.



***



По новым усовершенствованиям типографической промышленности во

Франции семьдесят томов Вольтера сжаты в один том. Что будет с нами, если

сей способ стеснения дойдет до нас? Вообразите себе на месте дородного и

высокорослого Вольтера иного словесника нашего или ученого известного,

известнейшего, почтенного, почтеннейшего, достопочтенного, по техническим

титулам отличия в табели о рангах авторов, употребляемым в языке

журнальном, газетном и книжном. Того и смотри, что вдавят его в пять или

шесть страниц.



***



Ломоносов сказал: мокрый амур. Многие из элегий и любовных песен

наших писаны под его водяным влиянием. На бумагу авторов сыпались не

искры с пламенника амура, а дождевые капли с крыльев его. Мокрый амур,_

мокрая крыса, моккрая курица (poule mouillee) все это идет одно к другому.



***



Никому не весело быть в дураках, а особливо же дураку. По-настоящему,

одни умные люди могут попадаться впросак; другие от природы получили тут

оседлость. Видим примеры, что дураки попадают в умные люди; как тупое

копье, брошенное чужой силой, они попадают в цель на мгновение, но не имея в

себе ни цепкости, ни остроконечности, они своим весом падают стремглав.

Подумаешь, что именно для этих людей выдумано выражение: подымать на

смех.



***



Смотря на современный литературны мир в Европе, может быть,

признаешься, что в нем нет богатырей, которые являлись прежде на сцене; но

читатели нынешние рассудительнее и многочисленнее прежних. И в таком

случае все еще есть перевес на стороне нашего века. Живописна картина

нескольких ветвистых исполинов, уединенно разбросанных по обширной

равнине; расчетливый же хозяин дорожит болке рощею равной, но дружно

усаженной деревьями сочными и матерыми.



***



Херасков где-то говорит: "Коль можно малу вещь великой уподобить"; и

очень можно. В уподоблениях именно, приличнее восходитб, чем спускаться; но

П оэт сказал однако же о луне: "Ядро казалось раскаленно", и на ту минуту был

живописцем.



***



Херасков чудесное, смелое рассказывает всегда, как дети рассказывают

свои сны с оговоркой будто:



И будто трубный глас восстал в пещерах мрачных, И будто возгремел без молний гром в дали, И будто бурная свирепствуя вода, От солнечныэ лучей, как будто от огня.



Будто это поэзия!



***



Многих из стихотворцев с пером в руке можно представить себе в виде

старухи за чулком: она дремлет, а пальцы ее сами собою движутся и чулок

между тем вяжется. Зато на скольких поэтических ногах виим чулки со

спущенными петлями!



***



Лафонтен, как полагают иные, создал слово басенник, который

плодоносит баснями как яблоня - яблоками - fablier, qui porte des fables,

comme un pommier des pommes. Основываясь на этом словопроизводстве, можно

сказать о Хемницере или Крылове: он басення, от слова яблоня, а об ином: он

баснина, от слова осина. Читая притчи же другого, как не подумать ,что они

держатся старинного, простонародного значения притчи, ошибки, несчастного

случая. Без притчи века не изживешь, говорит пословица; а каково же, когда

придется весь свой век изжить на притчах? Не в добрый час ему попритчилось,

сказал я по прочтении собрания известных притчей.



***



В ночь на Иванов день исстари зажигались на высотах крагом Ревеля

огни, бочки со смолой, огромные костры; все жители тлопами пускались на

ночное пилигримство, собирались, ходили вокруг огней, и сие празднество, в

виду живописного Ревеля, в виду зерцала моря, отражающего прибрежное

сияние, должно было иметь нечто поэтическое и торжественное. Ныне разве

кое-где блещут сиротливые огни, зажигаемые малым числом поклонников

старины. Это жаль. Везде падают народные обычаи, предания и поверия.



Народы как будто стыдятся держаться привычек детства, достигнув

совершеннолетия. Хорошо иным; но зачем отставать от поэзии бабушкиных

сказок другим, все-таки еще чуждым прозы просвещения? Право, многим

поребячиться еще не грешно. Мы со своей степенностью и нагой

рассудительностью смешны, как дети, которые важничают в маскарадах,

навьюченные париком с буклями, французским кафтаном и шпагой. Крайности

смежны. Истинное, коренное просвещение возвращает умы к некоторым

дедовским обычаям. Старость падает в ребячество, говорит пословица; так и с

народами; но только они заимствуют из своего ребячества то, что было в нем

поэтического. Это не малодушие, а набожная благодарность. Старик с

умиленным чувством, с нежным благоговением смотрит на дерево, на которое

он лазил в младенчестве, на луг, на котором он резвился. В возрасте мужества, в

возрасте какого-то благоразмуного хладнокровия, он смотрел на них глазами

сухими и в сердце безмолвном не отвечал на голос старины, который подавали

ему ее красноречивые свидетели. Старость ясная лебединая песнь жизни,

совершенной во благо, имеет много созвучия с юностью изящной; поэзия одной

сливается с поэзией другой, как вечерняя заря с молодым рассветом. Возраст

зрелости есть душный, сухой полдень; благотворный, ибо в нем

сосредотачивается зиждительное действие солнца, но менее богатый оттенками,

более однообразный, вовсе не поэтический.



Литературы, сии выражения веков и народов, подтверждают

наблюдение. Литература, обошедши круг общих мыслей, занятий, истин,

выданных нам счетом, кидается в источники первобытных вдохновений.

Смотрите на литературу английскую, германскую: Шекспир, утро; Поп,

полдень; Вальтер Скотт, вечер.



***



"Когда я начинал учиться английскому языку, - говорил Вольтер о

Шекспире, - я не понимал, как мог народ столь просвещенный уважать автора

столь сумасбродного; но, познакомившись короче с английским языком, я

уверился, что англичане правы, что невозможно целой нации ошибаться в

чувстве своем и не знать, чему радуется (et a tort d'avoir du plaisir)".



Ум Вольтера был удивительно светел, когда нп находили на него облака

предубеждения или пристрастия. В словах, здесь приведенных, есть явное

опровережние шуток и объяснений, устремленных тем же Вольтером на пьяного

дикаря. Будь Шекспир пьяный дикарь, то дикарями должны быть и

просвещенные англичане, которые поклоняются ему, как кумиру их народной

славы. Дело в том, что должно глубоко вникнуть в нравы и в дух чуждого

народа, совершенно покумиться с ним и отречься от всех своих народных

поверий, мнений и узаконений, готовясь приступить к суждению о литературе

чуждой. Шекспиристы, говоря о трагедиях Расина: "И французы называют это

трагедией?" - похожи на французских солдат, которые, не окрещенные при

рождении своем русским морозом и незваные гости на Руси, восклицали в 1812

году, страдая от голода и холода: "И несчастные называют это отечеством! (et

les malheureux appellent cela une patrie!)"



***



Слава хороша, как средство, как деньги, потому что на нее можно купить

что-нибудь. Но тот, кто любит славу единственно для славы, так же безумен,

как скупец, который любит деньги для денег. Бескорыстие славолюбивого и

скупого - противоречия. Счастлив, кто, жертвуя славе, думает не о себе, а

хочет озарить ею могилу отца и колыбель сына.



***



Беда иной литературы заключается в том, что мыслящие люди не пишут,

а пишущие люди не мыслят.



***



Сумароков единствен и удивительно мил в своем самохвальстве; мало

того, что он выставлял для сравнения свои и Ломоносова строфы, и, отдадим

справедливость его праводушию, лучшие строфы Ломоносова.



Он еще дал другое доказательство в простосердечии своего самолюбия.

В прозаическом отрывкке О путешествиях вызывается он за 12000 рублей, сверх

его жалованья, объездить Европу и выдать свое путешествие, которое, по

мнению его, заплатит казне с излишком; ибо, считая, что продается его шесть

тысяч экземпляров, пр три рубля каюдый, составится 18000 рублей; и

продолжает: "Ежели бы таким пером, каково мое, описана была вся Европа, не

дорого бы стоило России, ежели бы она и триста тысяч рублей на это

безвозвратно употребила".



Стихрв его по большей части перечитывать не можно, но отрывки его

прозаические имеют какой-то отпечаток странности и при всем неряшестве

своем некоторую живость и игривотсь ума, всегла заманчивые, если не всегда

удовлетворительные в глазах строгого суда.



В общежитии был он, сказывают
Страница 4 из 105 Следующая страница