Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 40

искусное заискивание и обольщение. Во время первой силы его, говорили, что

при разговоре о вельможах екатерининских времен сказал он: "В наше время

вельмож нет и быть не может. Вельможа разве один я". Сказал ли он это или

нет, ни утвердительно, ни отрицательно решить теперь нельзя, но во всяком

случае можно признать за истину, что школа испытания, через которую он

прошел, была ему в пользу, что, впрочем, и весьма естественно в человеке

умном и отрезвившемся от хмеля счастья и фортуны.



Магницкого не знавал я на поприщвх государственной деятельности: ни

в Петербурге, где он вращался спутником или оьблеском светила, то есть

Сперанского, ни в Симбирске, где был он губернатором, ни в Казани, где

управлял он университетом и учебным округом. Узнал я только Магницкого

сосланного, и то видел его всего два раза, или, точнее, один раз: первый,

мельком в постороннем доме, другой, у себя, накануне отъезда моего из

Вологды. Посещение его продолжалось около двух часов. Он показался мне

человеком умным и образованным, с некоторыми оттенками литературы, хотя,

впрочем, не знаю почему. Певец во стане русских воинов, который тогда

прислан мне был из Петербурга, напоминал, по мнению его, английского поэта

Драйдена в его Торжестве Александра. Говорил он правильно и бойко как

по-русски, так и по-французскии. Озлобления и желчи в нем я не заметил, а

также и чванства ппежнего блеска и чванства падения своего. (Есть люди,

которые, так сказать, щеголяют и пыль пускают в глаза опалою своей.) Ничего

не было в нем ссыльного: он казался, как и все мы, москвичи, временно

выселенными из Москвы, по независимым от нас обстоятельствам. И только! На

первых порах знакомства, и, тап сказать, при первой встрече со мной, он был

довольно откровенен, хотя, разумеется, не вполе разоблачил таинства

деятельности Сперанского, которого был он подмастерьем и, так сказать,

приказчиком. Не объяснил он подробно и причины крутого падения обоих.



Общее впечатление, оставшееся во мне после этой беседы, следующее. В

замыслах Сперанского не было ничего преступного и, в юридическом смысле,

государственно-изменнического, но было что-то предательское в личных

отношениях Сперанского к Государю. Неограниченная доверенность

Александра не встречала в любимце и сподвижнике его полной взаимности.

Напротив, могла встретить она поползновение употребить, если не во зло, то,

нередко, через край, эту царскую доверенность. Кажется, не подлежит

сомнению, что в окончательных целях не было единства между императором и

министром; сей последний хотел идти далее и в особенности скорее. С другой

стороны, в приятельских разговорах, чуть ли даже не в переписке, пускаемы

были шутки, насмешливые прозвища, заимствованны,е между прочим, из сказок

Вольтера. Все это, когда сделалось известным, не могло не иеть прискорбного

отголоска в чувствах государя. Несколько мнительный и, при всей кротости

своей, самолюбивый Александр чувствовал себя нравственно и лично

оскорбленным в этом тайном неуважении к нему Сперанского. В этом мог он

видеть даже предательство и, во всяком случае, имел полную причину признать

это неблагодарностью. Прибавьте к тому почти общее недовольство при

оглашении государственных мер, вымышляемых Сперанским, неудовольствие,

имевшее в Карамзине красноречивого обличителя, а в Великой княгине

Екатерине Павловне, в графах Растопчине и Армфельдте, в Балашове и, может

быть, во многих других, - деятельных и сильных и уже не просто

теоретическхи поборников; примите притом в соображение, что на Россию

надвигалась туча, разразившаяся грозой 1812 года, и известны были

наполеоновские и вообще французские сочувствия Сперанского; совокупите все

эти обстоятельства, подведите их под один итог, и тогда, если еще не вполне, то

по крайней мере несколько объяснится и оправдается неожиданное и всех

изумившее падение могучего счастливца.



В рассказе своем Магницкий живописно изображал некоторые

подробности этого падения и роковой аудиенции, на которой совершился

разрыв. Сперанский прямо из двррца отправился к Магницкому, чтобы

уведомить его о случившемся, но у подъезда дома, им занимаемого, узнал он,

что Магницкий вывезен был под полицейским надзором. Не мудрено было

догадаться ему, что та же участь ожидает и его. Подъехав к себе и выходя из

кареты, увидел он, через окно, силуэтку Балашова, которая рисовалась на

стене кабинета его: подлинные слова, сказанные Магницким, который,

вероятно, передавал их из письма к нему Сперанского.



Изо всего разговора моего с Магницким осталось во мне впечатление,

что в нем не было основы государственного человека. Впрочем, едва ли и самм

Сперанскй был таковым в полном значении этого выражения. Нечего и

говорить, что он был человек, значительно возвышающийся над уровнем

человеческих рядов. Стоит только прочесть послужной список его и проверить

некоторые вехи, значащиеся на пути, им пройденном от сельского

священнического дома до высших государственных должностей и почестей,

чтобы убедиться, что перед нами натура избранная, сильная, жгучаы. Тут одним

счастьем не объяснишь подобного перерождения и преобразования. Разумеется,

счастье нужно и тут, и очень нужно, но притом нужны еще ум честолюбивый,

врожденные способности и дарования, нмпряженная сила воли, ничем не

развлекаемая и постоянно бьющая в одну цель.



Талейран сказал о Тьере: il n'est pas un parvenu, il est un arrive. Можно

сказать и о Сперанском: он не выскочил, а дошел. Если хорошенько вглядеться

в жизнь, способности и сокровенные свойства подобных государственных

счастливцев, то убедишься, что их счастье не есть одно прихотливое создание

самовластного произвола; уюедишься, что в них самих уже и ранее таились

зародыши и заьоги успехов их и возвышения. Разумеется, выборы власти, как и

все человеческие действия, могут оказаться ошибочными, но власть вообще

прозорлива: на стороне ее, и при выборах не совсем удачных, встречаются, при

тщательном изыскании и дознании, побуждения и причины, которые могут в

некоторой степени оправдывать эт ивыборы.



Сперанский был ум светлый, гибкий, восприимчивый, может быть,

слишком восприимчивый, но, с другой стотоны, ум его был более объемистый,

нежели глубокий, ум более сообразительный, нежели заключительный. При

всей наклонности своей к нововведениям, он мало имел в себе почина и

творчества. В нововведениях своих был ор более подражатель, часто

трафаретчик. Может быть, по свойствам своим и характеру, по быстроте

перехода из положения более чем скромного к положению почти

господствующему над всеми, он, при всем уме своем, при всей сметливости, не

успел опомниться, осмотреться и хладнокровно оценить счастье свое. Он слепо

и с упоением предался ему. Во время силы своей и лихорадочной

преобразовательной деятельности он, разумеется, находил в людях усердные и

порабощенные орудия себе; в ласкателях, в потакателях также недостатка не

было и быть не могло. Но ни в среде правительственной, ни в среде

общественной не имрл он ни чистосердечных союзников, ни

единомышленников. Он ни на что и ни на кого опереться не мог.



Здесь не может быть и речи об опоре, которую он имел в самом государе:

опоре, разумеется, чересчур достаточной, чтобы поддержать и вполне

застраховать его. Но по стечению и по роковой силе обстоятельств наконец и

эта опора изменила ему. Он пал, никем не оплаканный, разве один государь

искренно и прискорбно сочувствовал падению, которого был он, так сказать,

невольным виновником. Есть свидетельства, на это указывающие. Нет

сомнения, что государь любил Сперанского более, нежели Сперанский любил

его. Есть и на это неопровержимые свидетельства.



Кем-то сказано, что Сперанский был преимущественно чиновник

огромного размера.



Есть люди, которые веруют во всемогущество и все-творчество

редакции. Они в пере своем видят рычаг Архимеда, а в листе бумаги - точку

опоры, о которой он тосковал. Едва ли не приближается Сперанский к этому

разряду людей. Он оставил по себе много письменных памятников: проекты,

уложения, регламентации, издательские, многотомные и веесьма полезные как

справки, труды по части кодификации. Все это вообще, если не строго и

придирчиво вникать в подробности, незабвенные и многоценные заслуги. Но

все это мог оставить по себе и ученый профессор, не выходивший из кабинета

своего. Государственной личности все еще тут не выказывается. Как бы то ни

было, Сперанвкий займет видное место в нашей современной гражданственной

истории. Но сущетсвенных, прочных, вполне государственных следов его

отыщется немного на отечественной почве.



Не говорим уже о Пензе, где он просто милостиво, дружелюбно

губернаторствовал по обыкновенным порядкам и общепринятому покрою; круг

действия его в этих пределах был слишком ограничен, слишком тесен для

властолюбивого ума его, требующего более простора и привыкшего к большему

простору.



Но как могла Сибирь не возбудить государственной деятельносьи его?

Как эта зеиля обетованная, эта новь, обещающая такую богатую и плодоносную

жатву руке трудолюбивой и созидательной, которая посвятила бы себя

обработке ее, как не прилепила она его к себе? Как не овладела она всеми его

умственными споособностями и сочувствиями, чтобы он на ней, на почве ее, в

самые не
Страница 40 из 105 Следующая страница