Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 43

мешься за него с узкой точки зрениф так называемого

автократизма или так называемого либерализма. Нет, для этого нужно стать на

более чистую и широкую высоту. Нужно отречься от пошлых и дюжинных

соображений, почерпнутых из первого попавшегося на глаза учебника или

букваря. Тут является человек, и следует судить его по-человечески, то есть

судом живым, а не по мертвой букве политического требника.



Алексанбр начал Лагарпом, а кончил Араакчеевым. (Спешу заявить при

сем, что по моей личной системе, я не одержим безусловной аракчеевофобией,

которой страждут многие, считаю, что и Аракчеева должно всецело исследовать

и без пристрастия судить, а не то прямо начать с четвертования его. Но во

всяком случае совестливость моя и оптимизм мой не доходят до тогг, чтобы не

видать разности между Лагарпом и Аракчеевым.) Эти два имени, две

противоположности, две крайности, так сказать, обставливают имя Александра.

Надобно изучить того и другого. Их нельзя смешивать, но следует объяснить их

взаимным сопоставлением, и если тот, кто примется за этот труд, движим

независимыми побуждениями и свободной любовью к истине, тот и в

первоначальном периоде, и в заключительном, может быть, отыщет того же

верного себе Александра. Такой биограф, такой судья разберет оттенки; если не

совсем их и объяснит теми испытаниями, которым подвергался Александр в

трудном подвиге жизни своей.



Подобный труд мог бы совершить Карамзин. Он всегда желал и

надеялся, по доведении Истории своей до воцарения Доса Романовых, окинуть

взором новейшую нашу историю до наших дней в сжатом, но полном очерке.

Смерть не позволила ему достигнуть и первой грани предпринятого им труда.

Он был под очарованием высоких и любезных свойств Александра, но он не

был им ослеплен. Он судил его и не сркывал от него суда своего. Он говорил

ему смелую правду прямо в глаза. К тому же государь, которому приписывали

некоторую скрытность, был, по всем вероятиям и по многим свидетельствам,

более откровенен с Карамзиным, чем с другими. Карамзин, и по

обстоятельствам, и по характеру своему, всегда находился перед ним в

независимом положении. Сношения царя и подданного могли быть и были

нравственно свободны и бескорыстны. Расследования Карамзина были бы тем

беспристрастнее, что он часто оспаривал мнения, которые могли быть посеяны

в государе ранним влиянием Лагарпа и, разумеется, не мог сочувствовать

крутым мерам Аракчеева и его, так сказать, механическому способу вести

государственные дела и управлять людьми. Несмотря на эти разногласия,

Карамзин глубоко, нежно и сознательно любил Александра. Следовательно,

сквозь оттенки двух личностей, противоречащих друг другу, как личности

Лагарпа и Аракчеева, которые отражались на нем, отделялась светлая,

самонодная и высоко сочувственная личность Александра.



***



Анекдот о Иване Эрнсте герцоге Бироне (Anecdote sur le sieur Jean Ernest

duc de Biron). Под этим названием, в бумагах графа Никиты Ивановича Панина,

управлявшего внешними делами при Екатерине II, найден следующий на

французском языке рассказ. Подлинник поступил в собственность графа Ивана

Григорьевича Чернышева, и список с него передан мне сыном его графом

Григорием Ивановичем. Достоверен ли рассказ, или вымышлен, или, по крайней

мере, искажен, решить не беремся. Во всяком случае, он не согласуется с

известными сведениями и преданиями о происхождении Бирона. С другой

стороны, думать, что рассказ совершенно вымышлен, также не правдоподобно:

найденный в бумагах графа Панина, он имеет за себя некоторый

дипломатический авторитет. Во всяком случае он любопытен по содержанию и,

может быть, наведет на затерянные следы для объяснения и определения

истины.



Сей столь известный муж, который играб такую значительную роль в

царствование императрицы Анны, был сын золотых делм астера. Отрц готовил

его к званию нотариуса. Он приобрел все знания, нужные для исполнения этой

должности. Но он соскучился прабыванием в маленьком городке. Вскоре

представился ему случай предложить услуги свои барону Герцу (baron de

Goertz), который пробыл несколько времени в этом местечке, за

скоропостижной смертью секретаря своего. Молодому Бирону, благодаря

приличной наружности и ловкости, удалось снискать согласие барона

определить его на упраздненное место. Он поехал с ним в Стокгольм.

Знакомство его с разными языками и умение разбирать и списывать

всевозможные почерки вскоре оправдали выбор и доверие, ему оказанное.



По привычке его с детства иметь в руках старые договоры и документы,

писанные большей частью на пергаменте, он незаметно повадился, переписывая

подлинники, держать во рту отопванные с полей их лоскутки, так что, наконец,

он находил в этом осрбенное удовольствие, подобно тем, которые приучают

себя жевать табак. Эта привычка обратилась в страсть: он постоянно имел во

рту такие бумажнык отрезки, которые тщательно отделял от листа; а как занятия

его по письменной части заключались в обращении со множеством бумаг, то он

мог лакомством своим вдоволь наслаждаться.



Однажды, в кабинете начальника, он задержан был долее

обыкновенного, по работе важной и спешной. Из побуждения аппетита своего

он открыл ветхую и закопченную бумагу, которая лежала на краю стола.

Бессознательно и, так сказать, машинально положил он ее в рот и начал сосать.

Весь погруженный в занятие свое и единственно озабоченный работой, он так

разлакомился находкой, что не подумал о том, чего должен был опасаться.

Только после четырех часов усидчивого труда опомнился он и заметил, что

бумага не только все еще во рту его, но что она вся изжевана, так что

совершенно обезображена. Изуление его еще возросло, когда он поспешил

развернуть ее и кое-как разобрал по оставшимся в целости словам, что

содержание ее было особенной важности и относилось до спорного дела,

которое горячо отстаивалось, с одной стороны, шведским правительством, с

другой - императором Петром I. Он почувствовал, что погиб безотменно.

Ничего не мог придумать он к оправданию своему. Отчаяние овладело им, и в

ту же минуту вошел барон. Он нашел его с этой злополучной бумагой в руке и с

первого взгляда заметил в глазах его, на всем лице признаки необычайного

смущения. Достаточно было одного любопытства, чтобы возбудить в бароне

желание разведать эту тайну. Но что было с ним, когда, взглянув на бцмагу, он

убедился, что она нужнейшая и драгоценнейшая из всех деловых документов,

хранившихся в кабинете его. В первом порыве гнева он не дал себе времени

разобрать дело, не слушал никаких оправданий и объяснений: он не сомневался

в измене и вероломстве секретаря своего, будто бы подкупленного русским

посланником. Тут же приказал он отправить несчастного в тюрьму и держать

его под строжайшим присмотром.



В заточении своем молодой человек как ни рассматривал беду свою со

всех сторон и как ни чувствовал себя невинным, а все приходил к тому

заключению, что для оправдания его нет никакого средства, потому что все

наружные улики против него. В подобном расположении духа он менее думал о

защите своей, нежели о приготовлении себя к смерти. Однако же, как

объяснение обстоятельств неумышленной вины его не могло ни в каком случае

быть для него предосудительным, то он решился рассказать откровенно все, что

было, хотя мало надежды имел убедить судей в чистосердечии признаний

своих. Вскоре призвали его к допросу. Четверо из важнейших стокгольмских

сенаторов обвиняли его в преступлении и вынуждали сознаться в тайных

сношениях с Россией. Он отвечал им со слезами на глазах одним изложением

обстоятельств, которые вкоренили в нем привычку жевать бупагу и старый

пергамент. Как ни слаба могла казаться такая защита, но простота, с котрой он

выразил ее, произвела особое впечатление на одноо из старых сенаторов:

долгая опытность в судебных делах давала ему возможность угадывать

признаки правоты и невинности. Всматриваясь более и более в подсудимого,

сенатор заметил, что пока писал он свои показания и был углублен в чтение

допросных пунктов и в обдуманное изложение ответов, он часто протягивал

руку к чернильнице, бывшей на столе, вырывал кусочки пергамента, коим была

она обита, и явно, по невольному движению, брал в рот эти обрывки. (Заметим

здесь мимоходом от себя, что эта проделка могла бы быть и умышленной

уловкой, чтобы убедить судей своих в непобедимой привычке, которой он

оправдывал свой проступок.)



Это наблюдение заставило сеннатора находить некоторое правдоподобие

в показаниях подсудимого. Он обратился к нему с вопросами о зачатии и

постепенном усилении привычки его. Он потрпбовал оправдывающих

доказательств. По счастью подсудимого, в них недостатка не было; он вытащил

из кармана множество бумажных и пергаментных свертков. Склад их, запах, все

согласовалось с его показаниями. Сенатор из судьи сделался защитником;

другие собранные справки о поведении и связях его были все ему

благоприятны. Барон первый исходатайствовал возвращение ему свободы.

Несмотря на то, опасение, что снисхождение можеи вовлечь его в новые

неприятности, или что огласка, данная этому событию, может обратиться ему во

вред и во всяком случае должна изменить отношение его к секретарю, он

уволил его с выдачей ему приличного вознаграждения.



Мало было вероятия, чт
Страница 43 из 105 Следующая страница