Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 44

о человек, почти выключенный из службы самим

министром, мог найти случай определиться к новому месту в Швеции.

Несчастный Бирон решился выехать из нее и перебраться в Курляндию, где

приключение его не было известно. Он поступил к первому деловому человеку,

который согласился принять его. Фортуна, которая вела Бирона за руку,

приблизила его к главному сборщику податей в Мтиаче. Это был человек

преданный развлечениям и удовольствиям, давно искавший смышленого

дельца, который мог бы освободить его от бремени занятий и трудов, лежавших

на нем по должности. Одаренный необычайным умом и прилежностью новый

секретарь оказал способности, которых от него требовали. Он скоро снискал

любовь начальника своего, но не мог отучиться от привычки, которая угрожала

ему гибелью в Швеции.



Главный сборщик, покончив счеты, возвратился домой с распиской,

собственноручно подписанной герцогом Курляндским. Он очень дорожил этой

распиской, потому что недоброжелатели, пользуясь известной молвой о нем,

что он предан сладострастию и мотовству, готовы были обвинить его и в

недобросовестном соблюдении общественных денег. Потому и отдал он

расписку секретарю с наказом хранить ее бережно и тщательно. Эта бумага не

имела свойств, которые могли бы возбудить обыкновенный позыв его на еду:

это не был лакомый ему пергамент; но по силе привычки Бирон неотлагательно

приблизил ее к губам своим. К тому же, по прошествии несколкьих лет, в нем

ослабло впечатление, оставшееся от прежней невзгоды. Как бы то ни было он,

по несчасстью, предал бумагу эту прожорливости зубов своих, и вскоре они

врезались до того, что уничтожили вовсе подпись герцога, - подпись, которая

составляла всю важность помянутого документа. Недолго спустя убедился он в

беде, но беда была уже неисправима. Она показалась ему еще опаснее

последствиями своими, чем стокгольмская, и он вообразил себе, что ему

предстоит та же гибель. Наконец, обдумав хоршшенько положение свое, он

немного успокоился. Подозрение в измене и предательстве не могло в этом

случае пасть на него, а в этом подозрении была бы сильнейшая для него

опасность.



Потому и решился он заблаговременно предучедомить начальника

своего о своей неосторожности и, чтобы задобрить и разжалобить его, он начал

рассказом про свое стокгольмское приключение, которое вынудило его оставить

Швецию. После того с трепетом обратил он речь на новую беду свою. Сборщик

податей хорошо понял смущение и страх его, но, надеясь поаравить дело без

большого затруднения, он дал себе удовольствие продлить сцену и забавлялся

тревогой подчиненного своего. Наконец от шуток перешел он к успокоению и

утешению провинившегося и уверил его в продолжении благорасположения

своего.



Мезду тем принял он нужные меры, чтобы обеспечить себя в отношении

к придворным расчетам. Герцогу рассказал он откровенно все обстояельства

настоящего дела и с такой похвалой отозвался о способностях и достоинствах

секретаря своего, что возбудил в гегцоге желание лично узнать его. Наружность

его и несколько минут разговора с ним достаточны были, чтобы расположить

гегцога в пользу его. Милость, оказываемая ему, возрастала с каждым днем: он

был уже на очереди сделаться любимцем его. Сборщик, оценивая отличные

качества его, видя, что привязанность к нему герцога лишит его хородего

помощника, и опасаясь, что, с другой стороны, несчастная и укрепившаяся

привычка может вовлечь его в новый просак, решился испытать средство для

исцеления его от этой слабости. Он вообразил себе, что эта привычка, род

недуга, заключалась в жилках неба во рту и в губах, привыкших к некоторому

раздражению; вследствие того он намеревался устранить это предрасположение,

приучив секретаря своего к другому ощущению, более сильному и вместе с тем

более приятному, которое надеялся возбудить в нем хмельным напитком.



Придумав этот способ, решился он привести его в действие в тот же

день. Он пригласил секретаря своего с ним отужинать, примером своим

побуждал он его к осушению такого числа бокалов, что с первого раза поставил

его в невозможность помышлять во всю ночь о пергаменте. В следующие дни

возобновлял он испытания свои сколько собственных сил его на то хватало.

Лучшие вина сменялись сильнейшими ликерами. По исходе нескольких недель

пергамента не было уже в помине: вку и потребность новых ощущений

решительно взяли верх. Но что было еще и того счастливее для секретаря,

застольная свобода и благотворное действие увеселительного вина развязывали

ум и язык его. Он явил в себе способности, которых в нем и не подозревали.

Молва о совершившемся чуде дошла до герцога. Он захотел лично убедииться в

достоверности доходящих до него слухов, и таким образом секретарь сделался

предметом общего внимания. Положение его совершенно изменилось; фортуна

его постепннно возрастала по мере благоприятных впечатлееий, которые он

производил на всех, оправдывая мнение о уме своем и ловкой смышлености.

Сделавшись фаворитом герцога, Бирон не замедлил еще более понравиться

гпрцогине. Эта привязанность, которая продлилась до кончины герцога, еще

более обнаружилась и усилилась после смерти его. И вот первые ступени,

которые вознесли Бирона на высоту, которую он занял впоследствии.



***



В девятом или десятом году нынешнего столетия была издана на

французском языке книга: Les petites misres de la vie humaine (Бедушки

человеческой жизни). Кажется, переведена она с английского, да и носит на себе

отпечаток английского юмора. Тут, в двух больших томах, исчислены и

изложены все промахи, которые мозет сделать человек, все просаки, в которые

может он попасть, все возможные недочеты и перечеты, ошибки, недосмотры,

одним словом, все малеенькие придирки, притеснения, которыми враждебная и

лихая судьбина может врасплох озадачить, одурачить и вывести человека из

терпения.



NN. говорил, что эта книга списана с него и что он мог бы еще

значительно пополниьт ее им испытанными и автору не пришедшими на ум

разного рода дрязгами и булавочными уколами. Он говорил, что судьба

приставила к нему бессменного чиновника по особым поручениям, а эти

поручения заключаются в беспрестанном кидании камушек под ноги ему и

палок в колеса его, в осечке разных предприятий, от больших до мельчайших.

Всего не исчислить, а вот два примера.



Он, т.е. чиновник по особым поручениям, дернул его однажды идти

любезничать с молодой дамой. Между тем NN. страдал жестоким насморком. В

самом пылу нежных разговоров, сидя на диване рядом с молодой и светской

красавицей, он расчихался со всеми последствиями насморочного чмхания и

только тут догадался, что дома забыл он свой носовой платок. Вот картина!



В другой раз он же дернул его съездить из Рима в Неаполь единственно с

тем, чтобы услышать Малибран, которой он еще не слыхал. Приехав в Неаполь,

он, при выходе из коляски, узнает, что певица накануне переломила руку себе и

в течение нескольких недель не будет в состоянии явиться на сцене. И дня не

проходит, говорит NN., чтобы сей он не сыграл с ним какой-нибудь шутки и

штуки.



Он же, NN., говорит что судьбу иных людей и участь многих жизней

иначе объяснииь себе нельзя, как с помощью легенды о добрых и зьых феях.

Первые приносят к коыбели новорожденного, на зубок ему, многие

прекрасные дары, каждая из них по своей части. Так и кажется, что только стоит

пользоваться этими дарами. Но под конец раздачи подкрадывается лихая фея и

исподтишка подрезает все эти дары, так что впоследствии ни один из них

вполне развиться не может. Или, пожалуй, вслед за добрыми феями приходит

кривая, кривобокая и злая старая ведьма. Она оставляет дары

неприкосновенными, но изувечивает, расслабляет в новорожденном и на всю

жизнь волю его, так что такой господин, со всеми способностями своими,

остается навсегда во всем и везде дилетантом, а в виртуозы ему ни на каком

инструменте не попасть. NN. добавляет, что он мог бы в пример тому указать на

подобного человека, но как-то совестно ему назвать его.



***



Денис Давыдов, говоря с Меншиковым о различных поприщах службы,

которые сей последний проходил, сказал: "Ты, впрочем, так умно и так ловко

умеешь приладить ум свой ко всему по части дипломатической, военной,

морской, административной, за что ни возьмешься, что поступи ты завтра в

монахи, в шесть месяцев будешь ты митрополитом".



***



Шведский посланник Пальменштерн многие годы занимал в Петербурге

место свое. Он был умный и образованный человек. В сравнении с другими

сослуживцами его, аккредитованными при русском дворе, можно сказать, что

он одвольно обрусел. Он очень порядочно выучился нашему языку,

ознакомился с литературой нашей и со вниманием следил за движениями ее. За

такую внимательность литература наша, не избалованная (особенно в то время)

ухаживанием иностранцев за нею, должна помянуть его добром и

признательностью. На его дипломатические обеды бывал даже приглашаем

Греч, что совершенно вне посланнических обыкновений и дипломатических

преданий.



Пальменштерн был очень вежлив и общителен, хотя и пробивалась в нем

некоторая скандинавская угловатость и суровость. Но вежливость совершенно

изменяла ему за игорным столом. Карты, особенно когда он проигрывал,

пробуждали в нем страсти, воинстве
Страница 44 из 105 Следующая страница