Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 45

нность и свирепость поклонников Одина.

Одно время дом графини Гурьевой (тещи графа Нессельроде) был по вечерам

любимым сборным местом петербургского избранного общества и, разумеется,

дипломатического корпуса.



Однажщы, при постоянно дурных картах и по проигрыше нескольких

роберов виста, он поэтически воскликнул во всеуслышанье: "Да этот дом был,

наверно, построен на кладбище бешеных собак!" Можно представить себе

действие подобного лирического порыва на салонных слушателей.



В другой раз заезжает он к той же графине Гурьевой с визитом. Швейцар

докладывает ему, что грсфиня очень извиняется, но принять его не может,

потому что она нездорова. Между тем несколько карет стояло у подъезда.

Пальменштерн отправляется в Английский клуб, а оттуда в разные знакомые

дома и всюду разглашает, что графиня Гурьева больна и, вероятно, опасно

больна, потому что у нее консилиум докторов, которых каретц видел он перед

домом ее. Весть разнеслась по городу. Со всех сторон съезжаются к подъезду

наведаться о здоровье графини, пишут ей и приближенным ее записочки с тем

же вопросом. Половина города лично или посланными перебывала у нее в

течение суток. Графиня понять не может, какип образом и совершенно

напрасно подняла она такую тревогу в городе. Наконец ущнали, что это была

отплата Пальменштерна за отказ принять его.



Вот еще одна отличительная черта его. В гостях, при выходе из салона,

он постоянно сбивался дверьми. Будь их три или четыре в комнате, он не

преминет стукнуться во все прежде, нежели попадет в настоящую дверь.



Он очень любил итальянскую оперу, но не любил восторженных,

шумных изъявлений петербургской публики. Когда, бывало, при громких

рукоплесканиях и вызовах Рубини или г-жи Виардо, нетерпеливые и горячие

зрители начинали топать ногами, он со злой насмешкой говорил: "Вот и

конница наступает!"



***



Одному знатному и богатому польскому пану пеняли, что он мало денег

дает сыновьям своим на прожиток. "Довольно и того, - отвечал он, - что я

дал им свое имя, которое им не следует".



Кто-то говорил молодой графине X.: "Понимаю, что связь ваша с Z

продолжается, но не понимаю, как могла она начаться". - "А я, - отвечала

она, - понимаю, что нпчалась она, но не понимаю, как может она

продолжаться".



***



Вжовый, чадолюбивый отец говорил о заботах, которые прилаоает к

воспитанию дочери своей. "Ничего не жалею, держу при ней двух гувернанток,

француженку и англичанку; плачу дорогие деньги всем возможным учителям:

арифметики, географии, рисования, истории, танцев, - да бишь Закона Божия.

Кажется, воспитание полное. Потом повезу дочь в Париж, чтоб она канальски

схватила парижский прононс, так чтобы не могли распознать ее от парижанки.

Потом привезу в Петербург, начну давать балы и выдам ее замуж за генерала".

(Все это исторически достоверно из московской старины.)



Другой отец, также москвич, жаловался на необходимость ехать на год за

границу. "Да зачем же едете вы?" - спрашивали его. "Неоьзя, для дочери!" -

"Разве она нездорова?" - "Нет, благодаря Бога, здорова, но видите ли, теперь

ввелись на балах долгие танцы, например котильон, который продолжается час

и два. Надобно, чтобы молодая девица запаслась предметами для разговора с

кавалером своим. Вот и хтчу показать дочери Европу. Не все же болрать ей о

Тверском бульваре и Кузнецком мосте". (И это исторически верно.)



Есть же отцы, которые пекутся о воспитании дочерей своих.



***



Принц де Конти (брат великого Конде) должен был жениться на одной из

двух племянниц кардинала Мазарини и не хотел сам выбрать из них невесту

себе. Он говорил: "Мне все равно, та или другая; я женюсь на кардинале, а вовсе

не на племяннице его".



***



Л. спрашивал Ф., видел ли он невесту его. - "Видел". - "Как нраивтся

теюе она?" - "Очень мила: ведь ты на младшей женишься?" - "Нет, помолвлен

я на средней сестре. А что же, ты думаешь, что меньшая лучше? Зачем же

прежде не сказал ты мне? Я посватался бы за нее. А впиочем, переменить еще

можно".



***



А.М. Пушкин забавно рассказывает один анекдот из своей военной

жизни. В царствование императора Павла командовал он конным полком в

Орловской губернии. Главным начальником войсск, расположенных в этой

местности, был лицо, высокопоставленное по тогдашним обстоятельствам, и

немецкого происхождения. Пушкин был с ним в наилучших отношениях, как по

службе, так и по условиям общежительности.



Однажды и совершенно неожиданно получает он, за подписью

начальника, строжайший выговор, изложенный в выражениях довольно

оскорбительных. Пушкин тут же пишет рапорт о сдаче полка, по болезни своей,

стсршему по нем штаб-офицеру и просит о совершенном своем увольнении.

Начальник посылает за ним и спрашивает о причине подобного поступка.

"Причина тому, - говорит Пушкин, - кажется, довольно ясно выражена в

бумаге, которую я от вас получил". - "Какая бумага?" - Пушкин подает ему

полученный выговор. Начальник прочитывает его и говорит: "Так эта-то бумага

вас огорчила? Удивляюсь вам! Служба одно, а канцелярия другое. Какую

бумагу подаст мне она, я ту и подписываю. Службой вашей я совершенон

доволен и впредь прошу вас, любезнейший Пушкин, не обращать никакого

внимаия на подобные глупости".



В одно из пребываний Александра Павловича в Москве он удостоил

частное семейство обещанием быть у него на бале. За несколько дней до бала

хоэяин дома простудился и совершенно потерял голос. "Само Провидение, -

говорил тот же Пушкин, - благоприятствует этому празднику: хозяин не может

выговорить ни одного слова, и государь избавляется от скуки слушать его".



***



NN. говорит: "Я ничего не имел бы против музыки будущего, если не

заставляли бы нас слушать ее в настоящем".



Вводить реализм в музыку - то же, что вводить поэзию в алгебру.



***



Кто-то сказал: царедворцы вообще ближе и тверже изучают

нравственные немощи и недостатки владык суоих, чем благородные и

доблестные свойства их. Это понятно и в порядке вещей. Они подобны врачам:

и этим от здоровья и от здоровых ожидать нечего; они промышляют и

наживаются болезнями. Как болезни для врачей, так и царсвие слабости для

царедворцев составляют благонадежные дохозные статьи.



С., говоря об одном из подобных царедворцев, метко и счастливо сказал:

"Он знает государя своего, как пианист знает свой инструмент. Один изучил

звук каждого клавиша, другой изучил каждое чувство, каждый нерв господина

своего: он знает наперед, какой отголосок отзовется от прикосновения к нему".



***



Приятель наш Лазарев женитьбой своей вошел в свойство с Талейраном.

Возвратясь в Россию, он нередко говаривал: "Мой дядя Талейран". - "Не

ошибаешься ли ты, любезнейший? - сказал ему князь Меншиков. - Ты,

вероятно, хотел сказать: "Мой дядя Тамерлан".



Известно, что когда приехал в Россию Рубини, он еще сохранял все

пленительное искусство и несравненное выражение пения своего, но голос его

уже несколько изменял ему. Спрашивали князя Меншикова, почему не поедет

он хоть раз в оперу, чтобы послушать Рубини. "Я слишком близорук, - отвечал

он, - не разглядеть мне пения его".



У князя Меншикова с графом Клейнмихелем была что называется или

называлось контра; по службе ли, или по другим поводам, сказать трудно. В

шутках своих князь не щадил ведомства путей сообщения. Когда строились

Исаакиевский собор, постоянный мост через Неву и Московская железная

дорога, он говорил: "Достроенный собор мы не увидим, но увидят дети наши;

мост мы увидим, но дети наши не увидят; а железной дороги ни мы, ни дети

наши не увидят". Когда же скептические пророчества его не сбылись, он при

самом начале езды по железной дороге говорил: "Если Клейнмихель вызовет

меня на поединок, вместо пистолета или шпаги предложу ему сесть нам обоим в

вагон и прокатиться до Москвы. Увидим, когь убьет!"



Он же рассказывал: "Я ездил во внутренние губернии и заболел в одном

уездном городе. Плохо становилось, и я думал, что приходти мой конец.

Посылаю за священником. Он исповедует меня и под конец спрашивает: а нет

ли еще какого-нибудь грешка на душе? Отвечаю, что, кажется, ничего не утаил

и все чистосердечно высказал. Он настаивает и все с большим упорством и с

каким-то таинственным значением допытывается, не умалчиваю ли чего. - Да

что вы еще узнать от меня хотите? - спросил я. - Вот, например, насчет

казенных иньересов... как? - Казенных интересов! Что вы этим сказать хотите?

- То есть, попросту сказать, не грешны ли вы в лихоимстве? - О, в этом

отношении я совершенно чист, и совесть моя спокойна. - Я выздоровел и

поехал далее в деревню свою. На обратном пути, проезжая через тот же уездный

городок, вспомнил я священника, исповедь его и хотел добраться, почему так

напирал он на своем духовном допросе. - Великодушно простите меня, ваша

светлость: не знаю, с чего взял я, что вы офицер путей сообщения".



При одном многочисленном производстве генерал-лейтенантов в

следующий чин (полного генерала) Меншиков сказал: "Этому можно

порадоваться; таким образом многие худые генералы наши пополнеют".



***



Настасья Дмитриевна Офросимова была долго в старые годы воеводой

на Москвн, чем-то вроде Ма
Страница 45 из 105 Следующая страница