Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 46

рфы Посадницы, но без малейших оттенков

республиканизма. В московском обществе имела она силу и власть. Силу

захватила, власть приобрела она с помощью общего к ней уважения.

Откровенность и правдивость ее налагали ан многих невольное почтение, на

многих страх. Она была судом, пред которым докладывались житейские дела,

тяжбы, экстренные случаи. Она и решала их приговором своим. Молодые люди,

молодые барышни, только что вступившие в свет, не могли избегнуть осмотра

и, так сказать, контроля ее. Матери представляли ей девиц своих и просили ее,

мать-игуменью, благословить их и оказывать им и впредь свое начальническое

благоволание.



Что ни говори, это имело свою и хорошую сторону. В обществе нужна

некоторая подчиненность чему-нибудь и кому-нибудь. Многие толкуют о

равенстве, которого нет ни в природе, ни в человеческой натуре. Ничего нет

скучней и томительней плоских равнин: глаз непременно требует, чтобы

что-нибудь, пригорок, дерево, отделялось от видимого однообразия и несколько

возвышалось над ним. Равенство перед законом дело другое. Но равенство на

общественных ступенях - нелепость. Тут, для самой пользы общества и даже

для приятности его, необходимы неровности, преимущества, вследствие

прихоти судьбы, рождения, случайных, но узаконенных условий и

обстоятельств. Для водворения этого равенства, о котором многие толкуют и

тоскуют, за невозможностью сделать всех умными, надлежало бы сделать всех

глупыми, чего, впрочем, многие бессознательно и прямо инстинктивно, может

быть, и добиваются. В старой Москве живали и умирали тузы обоего пола.

Фамусов прав был, когда гордился ими. Неужели лучше иметь в игре своей

одни двойки да тройки?



У Офросимовой был ум не блестящий, но рассудительный и

отличающийся русской врожденной сметливостью. Когда генерал Закревский

назначен был финляндским генерал-губернатором, она сказала: "Да как же

будет он там управлять и объясняться? Ведь он ни на каком языке, кроме

руссуого, не в состоянии даже попросить у кого бы то ни было табачку

понюхать!"



Она имела несколько сыновей. Все они истые и кровные москвичи. Один

из них, Александр Павлович, кажется, старший из братьев, был большой чудак

и очень забавен. Он в мать был честен и прямодушен. Речь свою пестрил он

разными русскими прибаутками и загадками. Например говорил он: "Я человек

бесчасный, человек безвинный, но не бездушный". - "А почему так?" -

"Потому что часов не ношу, вина не пью, но духи употребляю". Он прежде

служил в гвардии, потом был в ополчении и в официальные дни любил

щеголять в своем патриотическом зипуне с крестом непомерной величины

Анны второй степени. Впрочем, когда он бывал и во фраке, он постоянно носил

на себе этот крест вроде иконы. Проездом через Варшаву отправился он

посмотреть на развод. Великий князь Константин Павлович заметил его, узнал и

подозвал к себе. - "Ну, как нравятся тебе здешние войска?" - спросил он его.

"Превосходны, - отвечал Офросимович. - Тут уж не видать

клавикордничанья". - "Как? Что ты хочешь сказать?" - "Здесь не прыгают

клавиш иодна за другой, а все движется стройно, цельно, как будто каждый

солдат сплочен с другими". Великому князю очень понравилась такая оценка, и

смеялся он применению Офросимова.



В 18-м или 19-м году, в числе многих революций в Европе, совершилась

революция и в мужском туалете. Были отменены короткие штаны при башмаках

с пряжками, отменены и узкие в обтяжку панталоны с сапогами сверх панталон;

введены в употребление и зсконно утверждены либеральные широкие

панталоны с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках на балах. Эта

благодетельная реформа в то время еще не доходила до Москвы. Приезжий NN.

первый явился в Москву в таких невыразимых, на бал М.И. Корсаковой.

Офросимович, заметя его, подбежал к нему и сказал: "Что ты за штуку тут

выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцевать, а не на мачту лазить; а

ты вздумал нарядиться матросом".



Говорили о ком-то: что ему за охота всегда за девчонками, ведь из этого

ничего не выйдет, и смешно. - "Ничуть не смешно, - перебил Офросимович,

- он хочет быть министром, он смотрит и метит вдаль. Девчонки выйдут замуж

и вспомнят тогда, что он обращал на них внимание, да и отблагодарят его".



Он уморительно смешно рассказывал о сношениях своих с Кокошкиным

(Ф.Ф.). У них была общая родственница, старая дева. Была она при смерти. Та и

другая сторона имели в виду наследовать ей. Проживала она у Кокошкина.

Офросимов отправляется к нему. Едва вошел он в комнату, явился и Кокошкин.

Больная лежала на кровати, выпуча глаза, и не давала почти никаких признаков

жизни.



Офросимов: Матушка моя прислала меня к вам узнать о здоровье.



Больная протяжно хрипит.



Кокошкин: Сестрица очень благодарит матушку вашу и вас за внимание

к ней.



Офросимов еще ближе подходит к кровати больной и говорит:



- Матушка приказала мне спросить вас, не желаете ли вы и не нужно ли

вам, чтобы она вас навестила.



Больная еще протяжнее хрипит.



Кокошкин: Сестрица очень благодарит матушку вашу за доброе

предложение, но просит ее заехать к ней попозже, когда ей будет легче.



Офросимов: Да помилуйте, Федор Федорович, что это переводите вы мне

по-своему мычание и хрипение сестрицы? Она ничего не слышит и не

понимает, и ни одного слова выговорить не может, а вы сочиняете за нее

ответы.



Сестрица вскоре затем скончалась, а между наследниками началась

тяжба.



Рассказ Офросимова, целиком в лицах переданный на сцене, мог бы

придать живое и мастерское явление комедии нравов. Он говорил оригинально,

чистым, крепко отчеканенным русским словцом, говорил несколько отрывисто

и с особенным ударением, так сказать, подчеркивал выражение, которым хотел

дать усиленное значение и выпуклость.



Старая Москва была богатая руда плдобных оригиналов-самородков.

Когда живал я в ней, я их всегда отыскивал и привязывался к ним.



На всех московских есть особый отпечаток. То-то и беда, что не на всех,

а только на некоторых. И за то спасибо! Оригинальность, когда она не

напускная, не изученная, не поддельная, не подкрашенная, есть всегда более

или менее признак независимости характера, а подобная независимость есть

своего рода мужество, своего рода доблесть. Дон Кихот может быть смешон, но

прежде всего он рыцарски благороден. Иногда уже и то вменяется в

достоинство, что бываешь не похож на других.



Мы не касаемся здесь исторических оригиналов, этих почтенных

обломков другого века, другого славного царствования. Они на почве Москвы,

хотя и старой, но которую все же начинало уже проветривать свежее влияние

новых времен, составляли, так сказать, особый, заматерелый слой: он не

смешивался с другими. Для изображения подобных археологических

оригиналов надобно приступить к начертанию ивторической картины. Здесь

довольствуемся тем, что накищываем беглым карандашом отдельные очерки,

рисунки для альбома или политипажи.



Вот еще несколько отдельных лиц, которые выглядывают из памяти

моей.



Старик Приклонский, едва ли не единый на твердой земле,

добросовестно и по глубокому убеждению не признавал за Наполеоном

императорского титда. До конца жизни своей честил он его не иначе как первым

консулом, к которому питал сочувствие. Он горячо отстаивал мнение свое и не

менее горячо негодовал на слабодушие правительств и журналов, которые

величали Наполеона императором.



Был еще оригинал, повсеместный, всюду являющийся, везде

встречаемый. Он не был оригинал тонкой и примечательной грани; все было в

нем довольно грубо и аляповато; со всем тем все любили его. Он вхож был во

все лучшие дома. Дамчкий угодник, он находился в свите то одной, то другой

московской красавицы. Откуда был он? Какое было предыдущее его? Какие

родственные связи? Никто не знал, да никто и не любопытствовал узнать. Знали

только, что он дворянин Сибилев, и довольно. Аристократическая, но

преимущественно гостеприимная Москва не наводила генеалогических справок,

когда дело шло о том, чтобы за обедом иметь готовый прибор для того и для

другого. Сибилев имел в Москве, вероятно, двадцать или тридцать таких

ежедневно готовых для него приборов. Хотя и нахлебник, не был он, так

сказать, дворовым ни в одном доме, а держал себя пристойно и даже с

некоторой независимостью. Бедный или по крайней мере весьма ограниченный

в средствах своих, никогда не был он подлипалой пред богатой знатью. Еще

одно достоинство: несмотря на проживание его то там, то здесь, или там и здесь,

он не был сплетником и не переносил сору из одного дома в другой. Вообще

был он нрава веселого и большой хохотун. У него были кошачьи ухватки. Он

часто лицо свое словно облизывал носовыми платками, которых носил в

кармаанах по три и по четыие. Князь Юсупов говорил про него: он не только

московский ловелас, но и московский ложелаз. Так прозвал он его потому, что,

бывая во всех спектаклях, он никогда ничего не платил за вход, а таскался по

ложам зпакомых своих барынь.



Забавно, что, не зная французского языка и не понимая на нем ни

полслова, он попался в театральную французскую историю, которая в свое

время наделала много шуму в Москве, как сама по себе, так и по своим

последствиям. Русская барыня (Карце
Страница 46 из 105 Следующая страница