Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 47

ва) содержала некоторое время труппу

французских актеров. Лучшее московское общество охотно посещало ее театр.

По каким-то закулисным или внекулисным обстоятельствам содержательница

не возлюбила молодую актрису, которая была любимицей публики. Однажды в

ее роль на сцену яивлась другая актриса. Публика встретила ее дружным

шиканьем: не давали ей пикнуть. Вслед затем стали требовать прежней актрисы.

Шум и разные наступательные заявления помирутно разрастались. Публика

начала вызывать к ответу директрису театра. Завелась гласная и крупная

полемика между креслами и сценой. Пересылались с одной стороны к другой

колкости и разные поджигательные вызовы. Полиция была в недоумении и не

знала на что решиться, тем более что спектакль не принадлежал императорской

дирекции, а совершенно частный. Казус выходил неслыханный в летописях

полиции и театра. Разумеется, донесли о нем в Петербург, и, вероятно, с

некоторыми преувеличениями и вышивами. Из Петербурга не замедлило

приказание арестовать зачинщиков театрального скандала и рассадить военных

или военно-отставных по гауптвахтам, а статских - по съезжим домам. Наш

бедный ложелаз, не повинный тут не единым словом, попал в сей последний

разряд. В числе временных жильцов съезжей был и богатый граф Потемкин.

Сей великолепный Потемкин, если не Тавриды, а просто Пречистенки, на

которой имел он свой дом, перенес из него в съезжий дом всю роскошную свою

обстановку. Здесь давал он нам лакомые и весрлые обеды. В восьмой день

заточения приехал, во время обеда, обер-полицмейстер Шульгин 2-й и объявил

узникам, что они свободны. Все это было довольно драматически и забавно, и

замоскворецкий съезжий дом долго не забудет своих неожиданных и

необычайных арестантов. Сибилев получил новый оттенок известности своим в

чужом пиру похмельем.



В числе оригиналов как не помянуть Новосильцева, приятеля графа

Растопчина! Он слыл каким-то таинственным нелюдимом, запертым в своем

недоступном доме. Москва только и знала его как какого-нибудь стамбульского

пашу. С трубкой во рту разъезжал он по городским улицам на красивом коне,

покрытом богатым и золотом вышитым черпаком и увешанном богатой

цепочной сбруей. Народ, встречаясь с ним, снимал шапки, недоумевая, как

величать его.



Разве все это не живописно? Встреачются ли еще подобные

оригиналы-самородки в нашей белркаменной, или и они перееплавлены в общем

литейном горниле в одну сплошную и безличную массу? Жаль, если так!



Вскоре после учреждения жандармского ведомства Ермолов говорил об

одном генерале: "Мундир на нем зеленый, но если хорошенько поискать, то

наверно в подкладке найдешь голубую заплатку".



"Что значит это выражение армяшка, которое вы часто употребляете?"

- спросил Ермолова князь Мадатов. - "По нашему, - отвечал Ермолов, -

это означает обманщика, плута". - "А, понимаю, - подхватил Мадатов, - это

то, что мы по-армянски называем Алексей Петрович".



Во время Польской кампании 1831 года и неудачных с той и другой

стороны сшиббок между бароном Розеном и генералом мятежников Розмарине,

Денис Давыдов говорил, что они между собой детски разыгрывают какую-то

жалкую басню: Розан и Розмарин.



Он же говорил о генерале, который претерпел в море ужасную бурю:

Pauvre homme, comme il a du souffrir. Lui qui craint l'eau, comme le feu.

(Бедняжка, что он должен был выстрадать; он, который боится воды, как огня.)



***



В числе невинных шалостей и шуток Арзамаса находится и следующая:



Шишков не даром корнеслов; Теорию в себе он с практикою вяжет: Писатель, вкусу шиш он кажет, А логике он строит коя.



***



В старой тетради одного из покойных Молчалиных отыскались

нижеписанные стихи.



I. ПОСЛЕ ОТСТАВКИ



Друзья, опять я ваш! Я больше не служу, В отставку чистую и чист я выхожу. Один из множества рукой судьбы избранный, Я чести девственной могу идти в пример. Я даже и святые Анны Не второклассный кавалер.



II. Княжнин! К тебе был строг судеб устав, И над тобой сшутил он необычно: Вадим твой был сожжен публично, А публику студит холодный твой Росслав.



Вот и шарада, относящаяся также к старой нашей литературной эпохе.



Что первое мое? Пожалуй, род мешка, В который всунула, про нас, судьбы рука Последних множество и всех возможных качеств; А в целом смотришь: бич пороков и дурачеств.



Когда в некоторых журналах наших встречаются (а встречаются часто)

французские слова и поговорки, вкривь и вкось употребляемые, это всегда

приводит мне на память рассказ Толстого. Он ехал на почтовых по одной из

внутренних губерний. Однажды послышалось ему, что ямщик, подстегивая

кнутом коней своих, приговаривает: "Ой вы, Вольтеры мой!" Толстому

показалось, что он обслушался, но ямщик еще раза два проговорил те же слова.

Наконец Толстой спросил его: "Да почем ты знаешь Вольтера?" - "Я не знаю

его", - отвечал ямщик. "Как же мог ты затвердить это имя?" - "Помилуйте,

барин: мы часто ездим с большими господами, так вот кое-чего и

понаслушались от них".



***



Была и царствовала в Варшаве знакомая и Петербургу женщина, от

природы и от обстоятельств поднятая на высокую общественную ступень. Она

не была красавица ни по греыескому образцу, ни по каким дрругим пластическим

образцам. Живописец и ваятель, может быть, не захотели бы посвятить ей ни

кисти своей, ни резца: могущество и очарование прелестей ее осоались бы для

них неуловимыми.



Можно сказать, что красота сама по себе, а прелесть сама по себе. Есть

яркие, роскошные цветыб ез благоухания; есть цветы, не бросающиеся в глаза,

не поражающие своей стройностью, своим блеском, но пгивлекающие к себе и

пропитывающие кругом себя воздух невыразимым благоуханием. Приближаясь

к ним, уже ощущаешь силу очарования их, и чем долее остаешься в этой

атмосфере, тем более чувством, умом, душой проникаешься ею и предаешься

ей. Даже заочно, даже вдали, и по пространству и по времени, это влияние, это

таинственное наитие не совершенно теряет силу свою. Перебирая в памяти

былое время, случайно наткнешься на один из этих знакомых обтазов, и вдруг

обдаст тебя душистым веянием. Так в старой шкатулке своей найдешь

неожиданно забытую, но заветную вещицу, женскую записочку, женскую

перчатку, платок, еще сохранивший запах духов, употребляемых той или другой

владычицей твоей, и при этом запах восколеблется и воскреснет целый мир

воспоминаний и преданий сердечных. Есть польское выражение, которым

вознаграждается в женщине недостаток полновластной красоты, а именно

говорят о ней, что она bardzo zgrabna: и нмогие полячки довольствуются, и

хорошо делают, что довольствуются этой приметой, особенно и почти

исключитешьно свойственной польской женской натуре. Эта примета

господствующим и очаровательным образом выдавалась в княгине и графине, о

которой завели мы речь.



Говорим княгине и графине, могли бы сказать и шляхтянке, потому что

она перебывала, не на долгом веку своем, под этими тремя видами. По общей

мьлве, или, что называется, в свете, знали ее по трем мужьям, которых

последовательно носила она имя, по романическим приключениям жизни ее,

вообще вполне независимой, несколько своевольной и нередко шедшей

наперекор и перерез некоторым статьям устава об общественном благочинии.



Но кто знал ее ближе, видел в ней и другие свойства, искупающие, по

крайней мере, в глазах постороннего, отступления от общественной

дисциплины. Она была отменно добрая, благотворительная и чесьная, если не

жеа, то женщина, даже набожная в своем роде. И набожность ее, несмотря на

ее увлечения и, скажем прямо, слабости, не была в ней ни ханжествьм, ни

обманом, ни лицемерием. Она была набожна, потому что в слабости своей

имела нужду в опоре, в убежище покаяния, может быть, и скоротечного, нт не

менее того, на данную минуту, успокоительного и освежающего.



Ригористы, строге духовные законоучители не могут признавать

подобную набожность за настоящую и требуемую церковным и нравственным



уставом, и они впллне правы со своей точки зрения и с точки зрения истины. Но

мы не предпринимаем здесь фенологического рассуждения на эту тему. Мы

просто списываем или фотографируем подлинник, который имели под глазами,

и подлинник, несмотря ни на что, особенно сочувственный.



Итак, как бы то ни было, она имела про себя набожность



мягкосердечную, так сказать, общедоступную, домашнюю, ручную, к которой

прибегала она во всех обстоятельствах жизни и в которой находила минутное

успокоение волнению своему, а может быть, и минутоне очищение своей

внутренней атмосферы.



Как бы ни провела она день свой накануне, ей нужно, ей было

необходимо ехать утро мв церковь. Так начинала она дерь свой. Как проводила

и кончала его, это не наше дело. Она рассказывала мне, что в молодости ее

молитва, на всякий обиход дня, была ей так нужна и так привычна, что, готовясь

быть вечером на бале, она птутру молила Бога в костеле, чтобы такой-то

кавалер, который занимал ее думы, пригласил ее на котильон. Это странная

молитва, но она не страннее той, которую два воинские враждебые стана

воссылают к небу перед сражением с тем, чтобы удалось тому и другому

положить на месте поболее ближних своих по человечеству, и перед Небом,

которое призывается в союзники к этому побиению.




Страница 47 из 105 Следующая страница