Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 48

В Варшаве рассказывали ппо нее следующий случай из первой

молодости ее. В это время обладателем сердца ее или воображения (в тояности

определить трдно) был князь Р. Они ехали верхами по мосту над Вислой. Не

знаем, по какому поводу, а князь сказал ей: "Вот вы говорите, что любите меня,

а в воду для меня не броситесь". Не отвечая на то ни слова, она тут же ударила

хлыстом коня своего и перескочила с ним перила моста, прямо в реку. В

достоверности этого рассказа ручаться не могу, как-то не случалось мне

проверить его собственным свидетельством ее,к тому же не знавал я лошади ее

и ее способностей, но чро сама всадница была способна, в данную минуту,

совершить подобный скачок, в том никакого сомнения не имею и иметь не могу.



К довершению портрета ее скажем, что, по собственному признанию ее,

в физическом организме ее не было врожденных свойств, объясняющих ее

увлечения. Зародыши этих увлечений прозябали в сердце ее, вырастали и

созревали в голове и окончательно развивались на почве польской натуры.



***



Клочки разговоров, мимоходом схваченных.



X.: В этом человеке нет никаких убеждений.



С.: Как нипаких? Есть одно неизменное и несокрушимое убеждение, что

всегда должпо плыть по течению, куда несла бы тебя волна, всегда быть на

стороне силы, к какой цели не была бы она направлена, всегда угождать тому

или тем, от которого и от которых можно ожидать себе пользы и барыша.



X.: Можно ли было предвидеть, что он так скоро умрет! Еще третьего

дня встретился я с ним, он показался мне совершенно здоровым.



Р.: А я уже несколько времени беспокоился о нем. Он был не по себе, как

говорят, не в своей тарелке.



X.: Что же,-вы заметили что по делам, в приисутствии?..



Р.: Нет, тут не замечал я ничего особенного. Все шло как следует, и

никакой перемены в нем не оказывалось. Он слушал и подписывал бумаги

безостановочно, но в последние три-четыре дня он делал такие ошибки в висте,

по которым можно было заключить, что начинается какое-то расстройство во

внутреннем его механизме.



Г.: (хозяин за обедом): А вы любите хорошее вино?



NN.: Да, люблю.



Г.: У меня в погребе отличное вино, еще наследственное: попотчую вас в

первый раз, что пожалуете ко мне обедать.



NN.: (меланхолически и вполголоса): Зачем же в первый раз, а не в этот?



Князь*** (хозяин за ужином): А как вам кажется это вино?



Пушкин (запинаясь, но из вежливости): Ничего, кажется, вино

порядочное.



Князь ***: А поверите ли, что, тому шесть месяцев, нельзя было и в рот

его брать.



Пушкин: Поверю.



Другой хозяин (за обедом): Вы меня извините, если обед не совсем

удался. Я пробую нового повара.



Граф Михаил Вьельгорский (наставительно и несколько гневно): Вперед,

любезнейший друг, покорнейше прошу звать меня на испробованные обеды, а

не на пробные.



Третий хозяин: Теперь поднесу вам вино историческоее, которое еще от

деда хранится в нашем семейном погребе.



Граф Михаил Вьельгорский: Это хорошо, но то худо, что и повар ваш,

кажется, употреблял на кухне масло историческое, которое хранится у вас от

деда вашего.



NN. говорит о Вьельгорском: Personne n'est plus aimable que lui, mais a un

mauvais diner il devient feroce. (Нельзя быть любезнее его, но за дурным обедом

он становится свирепым.)



Зрелая девица (гуляя по набережной в лунную ночь): Максим, способен

ли ты восхищаться луной?



Слуга: Как прикажете, ваше превосходительство.



X.: Сами признайтесь, ведь Пальмерстон не глуп, вот что он на это

скажет.



NN. (перебивая его): Нет, позвольте, если Пальмерстон что-нибудь

скажет, то решительно не то, что вы скажете.



Вальтер Скотт основал в свое время не только историко-романтическую

школу, но школу эпиграфов. Каждая глава романа его носила приличный, а

иногда замысловатый и остроумный ярлычок. Разумеется, и у нас бросились на

исторические романы и особенно на эпиграфы. Вальтер Скотт брал свои из

старых народных легенд и старых комедий. У нас мало этого запаса. Вообще

эпиграфы носят более или менее индивидуальный характер, а у нас и в

литературе есть какое-то общинное начало.



Просматривая старый Российский Феатр, я отыскал кое-где отдельные

изречения, которыые могли бы пригодиться в эпиграфы.



Например, в комедии О время! (Императрицы Екатерины): "Чудно!

Наолась и в Москве молчаливая девица".



Именины г-жи Ворчалкиной (тоже сочинение Екатерипы). Тут есть роль

прожектера Некопейкина, который предлагает проект об употреблении крысьих

хвостов с пользой. Тут много забавных выходок и поживов для эпиграфиста.

"Казна только что грабит, и я с нею никакого дела иметь не хочу". Кто тут не

узнает царского пера, кьторое не страшится цензуры?



"Тьфу, пропасть какая! Да как тебе н ескучно столько бедную бумагу

марать чернилами?"



"Только позвольте мне всегда, когда захочу, ездить в комедии, на

маскарады, на балы, где бы они ни были: в этом только дайте мне свободу, и не

прекословьте никогда; впрочем, я век ни за кого не хочу, и с вами не

расстанусь".



Олимпиада - матери своей Ворчалкиной: "Пропустим через

кого-нибудь слух, что скоро выйдет от правительства запрещение десять лет не

венчать свадеб, и что в это время, следственно, никто ни замуж выйти, ни

жениться не может". - "Да и указ есть такой, чтоб дураков и дур не венчать, да

этот указ из моды вышел". (Пустая ссора Сумарокова).



"Я его еще не защипнул" (говорит Дорант в комедии Сумарокова

Лихоимец).



Изяслав: "Что ты в доме здесь лакей или шут?" (Три брата-совместника

Сумарокова).



Много еще можно было бы выкопать эпиграфов из старых наших

комедий и старых сатиических журналов. Но кому теперь охота и время

рыться в них? Подавай нам все изготовденное a la minute, все прямо с

журнальной сковороды.



***



DONNA SOL



Oh! Je voudrais savoir, ange au Ciel reserve, Ou vous aves marche, pour baiser le pave. (О ангел, предоставланный Небу! Желал бы я знать, где ты ходила, чтобы целовать ту землю.) Драма В.Гюго, Эрнани.



В начале тридцатых годов драма Гюго Эрнани наделала много шуму в

Париже. Этот шум откликнулся и в Петербурге. В самом деле, в ней много

свежей поэзии, движения и драматических нововведений, в которых, может

быть, нуждалась старая французская трагедия, не Расиновская, не

Вольтеровская, имевшие достоинство свое, а трагедия времен Наполеона. Стихи

из нового произведения поэта переходили из уст в уста и делали поговорками.



В то самое время расцветала в Петербуурге одна девица, и все мы, более

или менее, были военнопленными красавиуы; кто более или менее уязвленный,

но все были задеты и тронуты. Кто-то из нас прозвал смуглую южную

черноокую девицу Donna Sol, главной действующеы личностью испанской

драмы Гюго. Жуковский, который часто любит облекать поэтическую мысль

выражением шуточным и удачнопошлым, прозвал ее небесным дьяволенком.

Кто хвалил ее черные глаза, иногда улыбающиеся, иногда огнестрельные; кто -

стройное и маленькое ушко, эту аристократическую женскую примету, как

ручка и как ножка; кто любовался ее красивой и своеобразной миловидностью.

Иной готов был, гляды на нее, вспомнить старые, вовсе незвучные стихи

Востокова и воскликнуть:



О, какая гармония

В редкий сей ансамбль влита!



И заметим мимоходом, что она очень бы смеялась этим стихам: несмотря

на свое общественное положение, на светскость свою, она любила русскую

поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чутьем. Она угадывала (более

того, она верно понимала) и все высокое, и все смешное. Изящное

стихотворение Пушкина приводило ее в восторг. Переряженная и масленичная

поэзия певца Курдюковой находила в ней сочувственный смех. Обыкновенно

женщины худо понимают плоскости и пошлости, она понимала их и радовалась

им, разумеется, когда они были не плоско плоски и пошло пошлы. Женщины

брезгливы и в деле искусства, у них во вкусе есть своя исключительность, свой

педантизм, свой чин чина почитай. Наша красавица умела постигать Рафаэля,

но не отворачивалась от Терьера, ни от карикатуры Хогарта и даже Кома.

Вообще увлекала она всех живостью своей, чуткостью впечатлений,

остроумием, нередко поэтическим настроением.



Прибавьте к этому, в противоположность не лишенную прелести,

какую-то южную ленивость, усталость. В ней было что-то севильской

женственности. Вдруг эта мнимая бесстрастность расшевелится или теплым

сочувствием всему прекрасному, доброму, возвышенному, или (да простят мне

барыни выражение) ощетинитяс скептическим и язвительным отзывом на

жизнь и на людей. Она была смесь протиоречий, но эти противоречия были как

музыкальные разнозвучия, которые, под рукой художника, сливаются в какое-то

странное, но увлекательное созвучие. В ней были струны, которые откликались

на все вопросы ума и на все напевы сердца. Были, может быть, струны, которые

звучали пронзительно и просто неприятно, но это были звуки отдельные,

обрывистяе, мимолетные. Впрочем, и эта разноголосица имеет свою

раздражительную прелесть: когда сердишься на женщину, это несомненный

знак, что ее любишь.



Хотя не было в чулках ее ни малейшей синей петли, она могла прослыть

у некоторых акаде
Страница 48 из 105 Следующая страница