Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 49

миком в чепце. Сведения ее были разнообразные, чтения

поучительные и серьезные, впрочем, не в ущерб романам и газетам. Даже

богословские вопросы, богословские прения были для нее заманчивы.

Профессор духовной академии мог быть не лишним в дамском кабинете ее, как

и дипломат, как Пушкин или Гоголь, как гвардейский любезник, молодой лев

петербургских смлонов. Она выходила иногда в приемную комнату, где

ожидали ее светские посетители, после урока греческого языка, на котором

хотела изучить восточное богослужение и святых отцов. Прямо от беседы с

Григорием Назианзином или Иоанном Златоустом влетала она в свой салон и

говорила о делах парижских со старым дипломатом, о петербургских сплетнях,

не без некоторого оттенка дозволенного и всегда остроумного злословия, с

приятельницей, или обменивалась с одним из своих поклонников загадочными

полусловами, т.е. по-английски flirtion или отношениями, как говорилось в то

время в нашем кружке. Одним словом, в запасе любезности ее было если не

всем сестрам по серьгам, то всем братьям по сердечной загвоздке, как сказал бы

Жуковский.



Молодой русский врач С. был также в числе прихваченных гвоздем.

Когда говорлии о ней и хвалили ее, он всегда прибавлял: "А заметьте, как она

славно кушает! Это верный признак здоровой натуры и правильного

пищеварения". Каждый смотрел на нее со своей точки зрения: Пушкин

увлекался прелестью и умом ее; врач С. исправностью ее желудка.



Вот шуточные стихи, которые были ей поднесены:



Вы - Донна Соль, подчас и Донна Перец! Но все нам сладостно и лакомо от вас,

И каждый мыслями и чувствами из нас Ваш верноподданный и ваш единоверец. Но всех счастливей будет тот, Кто к сердцу вашему надежный путь проложит И радостно сказать вам может: О, Донна Сахар! Донна Мед!



***



Выше привели мы довольно нестройные и смешные стихи Востокова, но

спешим оговориться. Кроме того, что он искупил их, а может быть, и другие

стихотворные промахи, своей глубокой и многополезной ученостью, он и как

поэт, в начале нынешнего столетия, явил несомненные признаки дарования.



Он был нередко поэтом мысли и чувства. Если ухо не могло

заслушиваться музыкальности стиха, то стих его часто поражал читателя

внуренним достоинством. Недостаток мелтдии происходил у него, вероятео, от

непоменого косноязычия его: он только глазами мог следить за стихом своим,

а слухом не мог проверять его. Сильное заикание мешало ему судить даже и

приблизительно, плавен ли и певуч ли или нет стих, вырвавшийся из груди его.

Поэтическое чувство было в нем богато развито, но инструмент его был

расстроне. Недодан мне язык смертных, но дан язык богов, сказал он где-то.



В поэзии Востокова отзывается немецкое происхождение его. В ней

преобладает германская стихия, хотя почти везде выражающая себя правильной

русской речью. Он часто и нередко удачно покорял русскую просодию

разнообразным метрам древних языков. Жуковский высоко ценил одно из

стихотворений его, кажется, Майское видение и внес его в Образцовые

стихотворения, им изданные. Дмитриев рассказывал, что однажды, при

докладе, император Александр, не знаю по какому поводу, припомнил два или

три философских стиха Востокова из стихотворения его на новый год, или на

окончание старого.



***



На всех никто и ничто не угодит. Вот и весна нашла хулителя своего.



Весна, весна, душа природы, Как некогда сказал поэт; А если слезть с высокой оды: То грязь везде, что мочи нет, Насморки от гнилой погоды , И ломка дрожек и карет. Вот в прозаическом объеме, Как Май рисуется глазам: И в кузницах, и в каждом доме Идет починка, здесь и там.

Май ненавистный всем! О, кроме Каретникам и докторам.



***



16 июня 1853 г. узнал я о смерти Льва Пушкина. С ним, можно сказать,

погребены многие стихотворения брата его неизданные, может быть, даже и не

записанные, которые он один знал наизусть. Память его была та же типография,

частью потаенная и контрабандная. В ней отпечатлевалось все, что попадало в

ящик ее. С ним сохранились бы и сделались бы известными некоторые

драгоценности, оставшиеся под спудом; и он же мог бы изобличить в подлоге

другие стихотворения, которые невежественными любителями соблазна

несправедливо приписываются Пушкину. Странный обычай чтить память

славного человека, навязывая на нее и то, от чего он отрекся, и то, в чем часто

не повинен он душой и телом. Мало ли что исходит из человека! Но неужели

сохранять и плевки его во веки веков в золотых и фарфоровых сосудах!



Пушкин иногда сердился на брата за его стихотворческие нескромности,

мотовство, нпкоторую невоздержанность и распущенность в поведении, но он

нежно любил его родственной любовью брата, с примесью родительской

строгости. Сам Пушкин не был ни схимником, ни пуританином; но он никогда

не хвасталвф своими уклонениями от торной дороги и не рисовался в мнимом

молодечестве. Не раз бунтовал он против общественного мнения и

общественной дисциплины, но, по утишении в себе временного бунта, он

сознавал законную власть этого нмения. Как единичная личность, как часть

общества, он понимал обязанности, по крайней мере внешне, приноровляться к

ней и ей повиноваться гламной жизнью своей, если не всегда своей жизнью

внутренней, келейной. И это не была малодушная уступчивость. Всякая свобода

какой-нибудь стороной ограничивается той или другой обязанностью,

нравственной, политической или взаимной. Иначе не быть обществу, а будет

дикое своеволие и дикая сволочь.



Лев Пушкин, храбрый на Кавказе против чеченцев, любил иногда и сам,

в мирном житии, гарцевать чеченцем и нападать врасплох на обычаи и условия

благоустроенного и взыскательного общества. Пушкин старался умерять в

младшем брате эти порывы, эт избытки горячей натуры, столь

противоположные его собственной аристократической натуре: принимаем это

слово и в общепринятом значении его, и в первоначальном этимологическом

смысле. Не во гнев демократам будь сказано, а слово аристократия соединяет в

себе понятия о силе и о чем-то избранном и лучшем, т.е. о лучшей силе.



Лев, или, как слыл он до смерти, Левушка, питал к Александру некоторое

восторженное поклонение. В любовь его входила, может быть, и частичка

гордости. Он гордился тем, что был братом его, и такая гордость не только

простительна, но и естественна и благовидна. Он чувствовал, что лучи славы

брата несколько отсвечиваются и на нем, что они освещают и облегчают пвть

ему. Приятели Александра, Дельвиг, Баратынский, Плетнев, Соболевский,

скоро сделались приятелями Льва. Эта связь тем легче поддерживалась, что и в

нем были некоторые литературные зародыши. Не будь он таким гулчкой, таким

гусаром коренным, или драгуном, которому Денис Давыдов не стал бы

попрекать, что у него на уме все Жомини да Жомини, может быть, и он внес бы

имя свое в летописи нашей литературы. А может быть, задерживала и пугала

его слава брата, который забрал весь майонат дарования.



Как бы то ни было, но в нем поэтическое чувство было сильно развито.

Он был совершенно грамотен, вкус его в деле литерратуры был верен и строг. Он

был остер и своеобразен в оборотах речи, живой и стремительной. Как брат его,

был он несколько смуглый араб, но смахивал на белого негра. Тот и другой

были малого роста, в отца. Вообще в движениях, в приемах их было много

отцовского. Но африканский отпечаток матери видимым образом отразился на

них обоих. Другого сходства с нею они не имели. Одна сестра их, Ольга

Сергеевна, была в мать и, кстати, гораздо благообразнее и красивее братьев

своих.



Первые годы молодости Льва, как и Александра, были стеснены,

удручены неблагоприятностью окружающих или подавляющих обстоятельств.

Отец, Сергей Львович, был не богат, плохой хозяин, нераспорядительный

помещик. К тому же, по натуре своей, был он скуп. Что ни говори, как строго ни

суди молодежь, а должно сознаться, что нехорошо молодому человеку,

брошенному в водоворот света, не иметь по крайней мере несколько тысяч

рублей ежегодного и верного дохода, хотя бы на ассигнации. Деньги,

обеспечивающие положение в обществе, это необходимый балласт для

правильного плавания. Сколько колебаний, потрясений, крушений бывает от

недостатка в уравновешивающем и охранительном балластте.



Когда-то Баратынский и Лев Пушкин жили в Петербурге на одной

квартире. Молодости было много, а денег мвло. Они везде задолжали: в

гостиницах, лавочках, в булочной; нигде ничего в долг им более не отпускали.

Один только лавочник, торговавший вареньями, доверчиво отпускал им свой

товар, да где-то промыслили они три-четыре бутылки малаги. На этом сладком

пропитании продовольствояали они себя несколько дней.



Последние годы жизни своей Лев Пушкин провел в Одессе, состоя на

службе по таможенному ведомству. Под конец одержим он был водяной

болезнью, отправился по совету врачей в Париж для исцеления, возвратился в

Одессу почти здоровым, но скоро принялся опять за прежний образ жизни;

болезнь возвратилась, усилилась, и он умер.



После смерти брата, Лев, сильно огорченный, хотел ехать во Францию и

вызывать на роковой поединок барона Геккерна, урожденного Дантес, но

приятели отговорили его от этого намерения.



Водяная болезнь Льва напоминает сказанное Костровым Карамзину,

неэадолго до смерти. Костров страдал перем
Страница 49 из 105 Следующая страница