Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 5

, так же жив и заносчив, как и в

литературной полемике; часто не мог он, назло себе, удержаться от насмешки и

часто крупными и резкими выходками наживал себе неприятелей.



Он имел тяжебное дело, которое поручил ходатайству какого-то г-на

Чертова. Однажды, написав ему письмо по этому делу, заключил его таким

образом: "С истинным почтением имею честь быть не вам покорный слуга,

потому что я Чертовым слугою быть не намерен, а просто слуга Божий,

Александр Сумароков".



Свидетель следующей сцены, Павел Никитич Каверин, рассказал мне ее:

"В какой-то годовой праздник, в пребывание свое в Москве, приехал он с

поздравлением к Н.П. Архарову и привез новые стихи свои, напечатанные на

особеннфх листках. Раздав по экземпляру хозяину и гостям знакомым, спросил

он о имени одного из посетителей, ему неизвестного. Узнав, что он чиновник

полицейский и доверенны йчеловек у хозяина дома, он и его подарил

экземпляром. Общий разговор коснулся до драматтческой литературы; каждый

взносил свое мнение. Новый знакомец Сумарокова изложил и свое, которое, по

несчастию, не попало на его мнение. С живостью встав с места, подходит он к

нему и говорит: "Прошу покорнейше отдать мне мои стихи, этот подарок не по

вас; а завтра для праздника пришлю вам воз сена или куль муки".



***



Мнение одного государственного человека, а именно канцлера графа

Румянцева, что в характере Наполеона отзывалось некоторое простодушие

(bonhomie), было в свое время выдано за мнение несообразное и слишком

простосердечное. Не поверяя оного характеристиками Наполеона,

начертанными многими из приближенных его, которые посвятили нас в

таинство его частной жизни и разоблачили пред нами героя истории, являя

просто человека, - можно, кажется, по одному нравственному соображению

признать в некоторых отношнеиях истину приведенного заключения. В поре

могущества нечего ему было лукавить; одним лукавством не совершил бы он

геркулесовских подвигов, ознаменовавших грозное его поприще; тут нужны

были страсти, а страсти откровенны.



***



Суворов был остер не одной оконечностью штыка, но и пера; натиск

эпиграммы его был также сокрушителен. Он писал однажды об одном генерале:

"Он человек честный, воображаю, что он хорошо знает свое ремесло, и потому

надеюсь, что когда-нибудь да вспомнит, что есть конница в его армии".



***



О некоторых сердцах можно сказать, что они свойства непромокаемого

(impermeable, water-proof). Слезы ближних не пробивают их, а только скользят

по ним.



***



Отчего это мало-помалу все крадуься в дверь из этой комнаты? Что за

гостинная эмиграция? - "Верно N.N. начал там рассказывать анекдоты". Это

напоминает мне одно острое слово покойника графа Апраксина, которого,

впрочем, весь разговор был фейерверк острых слов.



Назвался к нему однажды обедать знакомый, теперь также покойник, но

который при жизни слыл недаром неутомимым и утомительным

повествователем. При большой медленности в производстве мыслей, отличался

он еще и большею медленностюь в произношении слов. "Я пришел просить у

вас отпуска на 28 дней", - сказал Апраксин начальнику своему в день

назначенного обеда. Что тебе вздумалось, отвечали ему: ты знаешь, теперь не

время. "Не управлюсь прежде, - отвечал Апраксин, - у меня сегодня обедает

такой-то".



***



Английский министр при дворе Екатерины сказал на ее похоронах: On

enterre la Russie (Хоронят Россию).



Недвижима лежит, кем двигалась вселенна, сказал о ней же Петров в

одной своей оде. В царствовании Екатерины так много было обаятельного,

изумляющего и величественного, что восторженные выражения о ней

натурально и как-то сами собою приходили на ум. Но зато эта восторженность

наводила иногда поэтов и на смешные картины. Кажется, Шатров сказал в

своем стихотворении на смерть Екатерины:



О ты, которую никто не мог измерить, Теперь измерена саженью рук моих.



Написать бы картину: Шатров, на коленях пред гробницей императрицы,

растягивает руки как землемер или сиделец в лавке бумажных и шерстяных

товаров.



***



Главный порок в Душеньке есть однообразие. Нужно было оживить

рассказ игривыми намекми и вставить два-три эпизода. Остроумные, т.е.

сатирические или философические вымыслы дали бы целому содержанию более

замысловатости и заманчивости. А теперь все наведено одной и той же краской.

Строгая критика осудит также встречающееся иногда смешение греческой

мифологии с русским народным баснословием, или сказкослтвием. Особенное

достоинство поэмы заключается в легкости стихосложения, разумеется,

относительно времени, в которое она была написана. Нигде нет изящности

искусства; но зато часто встречается красивость и прелесть небрежности. В

этом он несколько сходится с Хемницером. Жаль также, что с шуток

Богданович падает иногда в шутовство. Говоря беспртстрастно, Душенька

цветок свежий и красивый, но без запаха. Впрочем, и то сказать, что обоняние

наше стало взыскательнее и причудливее, нежели было оно у наших отцов.

Нелединский справедливо замечает, что известный стих Душеньки: "И только

ты одна прекраснее портрета" - не совсем удовлетворителен: для полноты

смысла нужно было сказать, что только она прекраснее своего портрета, а не

вообще портрета.



***



Успех комедии Мизантроп - торжество малодушного и развратного

века. Мольер хотел угодить современникам и одурачил честного человека; но

зато с каким мастерством, искусством и живостью. Краски его не полиняли до

нашего времени. Вообще о комедиях его можно сказать, что он был в высшей

степени портретный живописец. Лица его верны и живы, как в главных чертах,

так и в малейших. О целых картинах его не всегда то же скажешь.



***



Шишков, в своем предуведомлении к Тассовым Бдениям, говорит:

"Впрочем, сохранил ли я достоинство оных и умел ли погрузить в них ту

высокоумную горячку, тот великолепный бред, какими преисполнен подлинник,

о том не мне судить, но просвещенному читателю".



Унижение паче гордости, господин переводчик! Будьте покойны: и

горячки, и бреда найдется у вас в достаточном количестве. Впрчем, известно,

чро эти Бдения подложны и только приписываются Тассу.



***



Державин, кажется, был чуток к одним современным и наличным

вдохновениям. Поэтическая натура его не была восприимчива в отношении к

минувшему. В стихах его Петру Великому нет ни одного слова, ни одного

выражения, достойного героя и поэта. Некоторые из воспетых им

современников были счастливее; но зато Державин был несчастнее. Похвала

недостойному лицу не возвышает хваленого, а унижает хвалителя. Впрочем, не

следует заключить из этого, что Державин только льстецом был, хотя и сказал,

что раб лишь только может льстить. Он забыл или не чувствовал, что раб

может молчать. "Если бы вы знали, как трудно написать хорошую трагедию",

- говорил трагик, которого творения не имели успеха на сцене. "Верю, -

отвечал ему собеседник его, - но знаю, что очень легко не писать трагедий".

Также легко не писать и похвальных од.



Многие из второстепенных произведений Державина, если не по

лирическому движению, живописи и яркости выражения, то, по крайней мере,

по мыслям и чувствам, в них выраженным, должын оставаться в памяти

читателей. Таковы, например, стихи: К Храповицкому, К графу Вадерьяну

Зубову , К Скопихину, Ко второму соседу, Мужество и некоторые другие

стихотворения. Читая их, не скажешь, что Державин первый наш лирик, но

признаешь в нем мыслящего поэта и поэта-философа.



Знавшим лично Оленина, который был необыкновенно малого роста и

сухощав, нельзя без смеха прочесть стих Державина к нему:



Нам тесен всех других покрой.



Иногда стихи его могут соперничать со стихами Хвостова. Например из

стихотворения Званка:



Иль в лодке вдоль реки, по брегу пеш, верхом, Качусь на дрожках я, соседей с вереницей.



По смыслу и течению слов выходит, что он на дрожках соседей катался в

лодке по брегу пеш верхом.



***



Баснописец Измаилов - подгулявший Крылов.



***



Кририк Болтин был пасынок Кроткова, который из шалости и от долгов

распустил слух о своей смерти и выехал из Петербурга в гробе в свою

Симбирскую деревню. Молодой Болтин последовал за ним. Попечительный о

воспитании его, отчим заставлял его петь в хорах, составленных из дворовых

людей, и этим утедал себя на веселых и приятельских попойках. Природные

склонности боролись в юноше с силой развратного примера и победили ее.

Урывками от пьяных бесед предавался он, наедине и втихомолку, трезвому

пьянству Муз. Он перевел два тома французской энциклопедии, которая была

тогда в большой славе. Наконец обстоятельства его приняли счастливый оборот.

Он возвратился в Петербург и посвятил себя любимой своей наукке - истории.

Люобпытно было бы иметь более биографических сведений об этом

замечательном человеке.



***



О нашем язчке можно сказать, что он очень богат и очень беден. Многих

необходимых слов для изображения мелких оттенков мысли и чувства

недостает. Наши слова выходят сплошь, целиком и сырьем. О бедности наших

рифм и говорить нечего. Сколько слов, имеющих важное и нравственное

значение, никак рифмы себе не приищут. Например,
Страница 5 из 105 Следующая страница