Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 51

ов. Директора одного из департаментов прозвал он целовальником, и вот

почему: бывало, что графиня Канкрина ни скажет, он сейчас: "Ах, как это мило,

графиня! Позвольте за то поцеловать ручку вашу".



Когда Сабуров определен был соватником в Банк, Мятлев сказал:



Канкрин наш, право, молодец! Он не министр, родной отец: Сабурова он держит в банке. Ich danke, батушка, ich danke.



***



Известно, что Ермолов любил отпускать шутки на немцев. Проезжая

через Могилев, он говорил, что в главной квартире Барклая он нашел только

одного чужестранца, и то Безродного.



***



Князь Меншиков не любил графа Канкрина. Во время опасной болезни

сего последнего кто-то встречает князя на Невском проспекте и говорит ему:

"Сегодня известие о болезни Канкрина гораздо благоприятнее". - "А до меня,

- отвечает князь, - дошли самые худые вести: ему, говорят, лучше".



***



Александр Тургенев был довольно рассеян. Однажды обедал он с

Карамзиным у графа Сергея Петровича Румянцева. Когда за столом Карамзин

подносил к губам рюмку вина, Тургенев сказал ему вслух: "Не пейте, вино

прескверное, это настоящий уксус". Он вообразил себе, чт ообедает у канцлера

графа Румянцева, который за глухотой своей ничего не расслышит.



***



Другой забавный случай по поводу глухоты Канцлера. Граф ***,

рассудительный, многообразованный, благородный, но до высшей степени

рассеянный, приезжает однажды к графу Николаю Петровичу, уже страдавшему

почти совершенной глухотой. На первые слова посетителя канцлер как-то

случайно отвечает правильно. "Мне особенно приятно заметить (говорит граф),

что ваше сиятельство изволите лучше слышать".



Канцлер: Что?



Граф ***: Мне особенно приятно заметить, что ваше сиятельство

изволите лучше слышать.



Канцлер: Что?



Граф: Мне особенно приятно заметить...



Канцлер: Что?



Таким образом перекинулись они еще раза два теми же словами с одной

и другой стороны. Канцлер, указывая на аспидную доску, которая всегда лежала

перед ним на столе, просит написать на ней сказанное. И граф *** с

невозмутимым спокойствием пишет на доске: "Мне особенно приятно заметить,

что ваше сиятельство изволите лучше слышать".



***



Граф Сергей Румянцев говорил о допожарной Москве, что в ней жить

нельзя, и не знаешь, где провести вечер. "Куда ни приедешь, только и слышишь:

барыня очень извиняется, что принять не может", или потому, чт ополы моют,

или плтому, что служат мефимоны.



***



В каком-то губернском городе дворянство представлялось императору

Александру, водно из многочисленных путешествий его по России. Не

расслышав порядочно имени одного из представлявшихся дворян, обратился он

к нему: "Позвольте спросить, ваша фамилия?" - "Осталась в деревне, ваше

величество, - отвечает он, - но, если прикажете, сейчас пошлю за нею".



***



В холодный зимний день при резком ветре, Александр Павлович

встречает г-жу Д***, гуляющую по Английской набережной. "Как это не

боитесь вы холода?" - спрашивает он ее. "А вы, государь?" - "О, я, это дело

другое: я солдат". - "Как! Помилуйте, ваше величество, как! Будто вы солдат!"



***



NN писал к приятелю своему, который был на одной из высоких

ступеней обществнной лестницы: "В свете и чем выше подымаешься, тем

более человеку, признающему за собой призвание к делу, выходящему из среды

обыкновенных дел, должно быть неуязвимым с ног до головы, непроницаемым,

непромокаемым, несгтраемым, герметически закупоренным, и к тому же еще

иметь способность проглатывать лягушек и при случае переваривать ужей. Воля

ваша, но я не полагаю, что ваше сложение и ваш желудок достаточо крепки

для подобного испытания".



Тоже из письма. "В старой Европе говорили: вежлив, как вельможа;

нагл, нахален, как холоп. Старой Европы уже нет: она приказала долго жить, и

мы живем в новой Европе. Ныне многие вельможи говорят: мало быть

вельможей, нужно еще быть наглым".



Ничто так не служит вывеской ума ограниченного и пошлого, как

высокомерие и невежливость, возрастающие постепенно с возрастанием чинов

и почестей. В таком высокомерии есть и большое унижение. В этом случае

человек как будто сознает, что как личность он ничтожен, а придает себе вес

только по благоприобретенным, а часто злоприобретенным внешним

принадлежностям своим.



***



ОТКРОВЕННЫЕ И ИСПОВЕДНЫЕ РАГЗОВОРЫ



Чиновник полицейского ведомства (в начале 20-х годов, или ранее, в

Петербурге): Начальство поручило мне объясниться с вами. Оно заметило, что

живете вы не по средствам своим, что издерживаете много денег, ведете даже

жизнь роскошную, а по собранным справкам оказывается, что не имеете ни

деревень, ни капиталов, ни родственников, которые помогали бы вам.

Начальство желает знать, какие источники доходов ваших.



Страт. *** (с некоторой запинкой): Если начальству непременно нужно

знать, какие источники доходов моих, то обязываюсь откровенно признаться,

что пользуюсь женскими слабостями.



Барыня Г***: Какой несносный у меня духовник с любознательностью

своей! Настоящая пытка!



NN.: Как это?



Барыня: Да мало ему того, что приносишь чистосердечное покаяние во

грехах своих: он еще допытывается узнать, как, когда и с кем. Всего и всех не

припомнишь. Тут еще невольно согрешишь неумышленным умалчиванием.



***



В тетрадке одного из Молчалиных записана следующая выходка,

вспышка (жаль, что не имеем на русском языке слова bputade, которое так

выразительно на францудском и было бы здесь кстат):



Природа всем нам мать родная, Слыхал и я. Но для чего ж, Детей дарами наделяя, Не ровен так ее дележ. Там мирт и виноград, и розы, Там солнце, вечная весна: А здесь туманы, да морозы, Капуста, редька и сосна.



***



Есть люди, которые огорчаются чужой радостью, обижаются чужим

успехам и больны чужим зщоровьем. Добро бы еще, если б действовали в них

соперничество, ревность, совместничество, что французы называют jalousie de

metier. Нет, эта платоническая, бескорыстная зависть. Они нисколько не желали

бы поступить на место, которое занял другой. Нет, им бесцельно и просто

досадно, что этот другой занял это место или получил такую-то награду. Я

знавал подобного барина, несчастно впечатлительного и раздражительного. Он

был молод, красив собой, богат, не был на службе и не хотел служить, мог

пользоваться всеми приятностями блестящей независимости. Вдобавок не был

он и автор и даже был достаточно безграмотен. Когда же Карамзину, в чине

статского советника, была пожалована Анна первой степени, его взорвало. "Вот,

- говорил он в исступлении, - прямо сбывается русская пословица: не родись

ни умен, ни пригож, а родись счастлив!"



У него была и другая равнохарактерная особенность, но эта прямо по его

части. Он ревновал ко всем женщинам, даже и к тем, к кторым не чувствовал

никакого сердечного влечения. Подметит ли он, что молодая дама как-то

особенно нежно разговаривает с молодым мужчиной, он сейчас заподозрит, что

тут снуется завязка романтической тайны; он вспылит и готов подбежать к даме

с угрозой, что тотчас пойдет к мужу ее и все ему откроет. Не ручаюсь, чтоб

такая угроза не была иногда приводима в действие.



Был еще в Петербурге субъект той же породы: умный, образованный, не

из русских, но вполне обрусевший по этой части. Он сам был довольно высоко

поставлен на лестнице, известной под именем табели о рангах, а потому и не

смущался он от мелочных служебных скачков. Его внимание обращено было

выше. От этих астрономических и звездочетных наблюдений случались с ним

приливы крови к голове. Особенно были для него трудны и пагубны для

здоровья дни Нового Года, Пасхи, высочайших тезоименитств. Это было

хорошо известно семейству его: в эти роковые дни, по возвращении из дворца,

ожидали уже его на дому доктор и фельдшер и, по размеру розданных

Александровских и Андреевских лент и производств в высшие чины, ставили

ему соответственное количество пиявок, или рожков.



Был еще мне хорошо и приятельски знаком третий образчик этого

физиологического недуга, но он был так простосердечен, так откровенен в

исповедании слабостей своих, что обезоруживал всякое осуждение. Он не

только не таил их под лицемерным прикрытием равнодушия и презрения к

успехам и почестям, но охотно обнарууживал их с самоотвержением и, что всего

лучше, с особенной забавностью и на этот случай с особенной

выразительностью и блистательностью речи. И он состоял всегда под

лихорадочным впечатлением приказов как военных, так и гражданских, но

преимущественно военных. Он был уже в отставке, но и отставной сохранил он

всю свежесть и всю чувствительную раздражительность служебных

столкновений и местничества.



"Как хорошо знает меня граф Закревский, - говорил он мне однажды.

- Раз зашел я к нему в Париже. - Что ты так расстроен и в дурном духе? -

спросил он меня. - Ничего, - отвечал я. - Как ничего, ты не в духе, и скажу

тебе отчего: ты верно, шут гороховый, прочел приказ в Инвалиде, сегодня

пришедшем. Не так ли? - И точно, я только что прочел военную газету и был

поражен известием о производстве бывшего сверстника моего по службе".



Он когда-то состоял при князе Паскевиче, но по неост
Страница 51 из 105 Следующая страница