Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 52

орожности, или по

другим обстоятельствам, лишился благорасположения его, которым прежде

пользовался, и вынужден был удалиться. Этот эпизод служебных приключений

его бывал частой темой его драматических, эпических, лирических и особенно в

высшей степени комических рассказов. Мы уже заметили, что

раздражительность давала блестящий и живой оборот всем речам его. Он тогда

становился и устным живописцем, и оратором, и актером, и импровизатором.

Между прочим, рассказывал он свидание свое с князем Паскевичем, несколько

лет спустя после размолвки их. "В один из приездов князя в Петербург,

повстречавшись с братом моим, спрашивает он его, почему он меня не видит.

Принял он меня отменно благосклонно и в продолжении разговора вдруг

спросил мня: А что выиграли вы, не умевши поладить со мной и потерявши

мое доверие? Остались бы вы при мне, вы были бы теперь генерал-лейтенантом,

может быть, генерал-адъютантом, кавалером разных орденов. - Каково же

было мне все это слышать? И с какой жестокостью, вонзив в сердце мое нож,

поворачивал он его в ране моей. Вероятно, для этого заклкния и желал он видеть

меня". Сцена в высшей степени драматическая.



***



Был у меня приятель доктор, иностранец, водворившийся в России и

если не обрусевший (от инокровного и иноверного никогда ожидать нельзя и не

нужно совершенного обрусения), то, по крайней мере, вполне омосквичившийся.

Он был врачом и приятелем всего нашего московского кружка, до 1812 года и

долго после того. Он был врач не из ученых, хотя и питомец итальянских

медицинских факультетов, когда-то очень знаменитых, но он был из тех врачей,

которые нередко исцеляют труднобольных. Глаз его был верен, сметлив и

опытен. Если не было в нем много глубоких теоретических и книжных

познаний, но зато не было и тени шарлатанства и беганья, во что бы то ни стало

и часто не на живот, а на смерть, за всеми хитросплетенными новыми

системами. Он не пренебрегал ими, знакомился с ними, но не подчинялся им

слепо и суеверно, он над больным не развертывал их знамени, чтобы доказать,

что и он доктор-либерал, отрекшийся от старого учения и преданий старого

авторитета. К тому же (что еще кроме науки нужно врачу) он имел душу,

сердоболие, неутомимое внимание за ходом и разносторонними

видоизменениями болезни, веселые приемы и совершеено светское обращение.

Могу говорить о нем с достоверностью и досконально, потому что два раза, в

труднейших и опаснейших болезнях, был я в руках его, и оба раза я, как

говаривал К. (по словам Сонцова), оттолкнул мрачную дверь гроба и остался,

как вы видите, на земле, чтобы прославлять имя моего земного спасителя. Он

был не лишний и у постели больного, и за приятельским обеденным столом. Во

всяком случае, мы выпили с ним более вина, нежели микстур, им прописанны.х



Одни из больных, страдавший более внешней болью, чем внутренней,

настойчиво требовал, чтобы он прописал ему какое-нибудь лекаратво. Врач

отказывался, говоря, что не нужно, и что боль скоро сама собой пройдет.

Наконец, чтобы отделаться от докучливых требований, сел он за письменный

стол и начал писать рецепты. Тут больной испугался и стал просить, чтобы он

дал ему лекарство не слишком крепкое. "Будьте покойны, - отвечал он, -

пропишу такое лекарство, которое ничего вам не сделает".



Однажды жаловался он мне на свои домашние невзгоды с женой. "Сами

виноваты вы, - сказал я ему. - Доктору никогда не нужно вступать в брак:

каждый день и целый день не сидит он дома, а рыскает по городу; случается и

ночью: жена остается одна, скучает, а скука - советница коварная". - "Нет,

совсем не то, что вы думаете", - перебил он речь мою. "Во всяком случае,

повторяю: что за охота была вам жениться?" - "Какая охота? - сказал он. -

Тут охоты никакой не было, а вот как оно случилось. Девица N., поиещица

С-уой губернии, приехала в Москву лечиться от грудной болезни. Я был

призван, мне удаллсь помочь ей и поставить ее на ноги. Из блкгодарности

влюбилась она в меня: начала преследовать неотвязной любовью своей, так что

я не знал, куда деваться от нее и как отделаиься. Наконец расчел я, что лучшее и

единственное средство освободиться от ее гонки за мной есть женитьба на ней.

По моим докторским соображениям и расчетам, я пришел к заключению, что

хотя, по-видимому, здоровье ее несколько поправилось, год кое-как вытерплю;

вот я и решился на самопожертвование и жрнился. А на место того, она изволит

здравствовать уже пятнадцатый год и мучить меня своим неприятным и

вздорным характером. Поди, полагайся после на все патологические и

диагностические указания науки нашй! Вот и останешься в дураках". Доктор и

докторша давно почиют в мире.



***



Один перчаточник развесил перед лавкой своей огромную красную

ручищу. Он просил у городского начальства позволения выписать на вывеске

известный стих, из трагедии Димитрий Донской: Рука Всевышнего Отечество

спасла. Неизвестно, разрешена ли была просьба его.



***



Праздничная поэзия имеет также свою прозаическую и будничную

изнанку. Когда знаменитая трагическая актриса Жорж (похищенная у

парижского театра и привезенная в Россию молодым тогда гвардейскмм

офицером, Бенкендорфом) приехала в Москву, я, тоже тогда молодой и

впечатлительный, совершенно был очарован величеством красоты ее и не менее

величественной игрой художницы в ролях Семирамиды и Федры. Я до того

времени никогда еще не видел олицетворения искусства в подобном блеске и

подобной величавости. Греческий, ваяльный, царственный облик ее и стан

поразили меня и волновали.



Воспользовавшись объявлением бенефиса ее, отправился я к ней за

билетом. Мне, разумеется, хотелось полюбоваться ею вблизи и познакомиться с

ней. Она жила на Тверской у француженки мадам Шеню, кооторая содержала и

отдавала комнаты внаймы с обедом, в такое время, когда в Москве не имелось

ни отелей, ни ресторанов. Взобравшись на лестницу и прикоснувшись к замку

дверей, за которыми таился мой кумир, я чувствовал, как сердце мое прытче

застукало и кровь сильнее закипела. Вхожу в святилище и вижу перед собой

высокую женщину, в зеленом, увядшем и несколько засаленном капоте; рукава

ее высоко засучены; в руке держит она не классический мельпоменовский

кинжал, а просто большой кухонный нож, которым скоблит деревянный стол.

Это была моя Федра и моя Семирамида. Нисколько не смущаясь моим

посещением врасплох и удивлением, которое должно было выражать мое лицо,

сказала она мне: "Вот в каком порядке содержатся у вас в Москве помещения

для приезжих. Я сама должна заботиться о чистоте мебели своей". Тут,

понимается, было мне уже не до поэзии, кухонный нож выскоблил ее с сердца

до чистейшей прозы.



В издаваемом им в то время Вестнике Европы Жуковский печатал

мастерские и превосходные отчеты о представдениях Девицы Жорж, как он

называл ее. В этих беглых статьях является он тонким и проницательным

критиком, как литературным, так и сценическим; нет в них ни сухости, ни

пошлой журнальной болтовни, ни учительского важничания. Это просто живая

передача живых и глубоких впечатлений, проверенных образованным и

опытным вкусом. Перечитывая их и читая новейшие оцеенки театрального

искусства и движения, нельзя не сознаться, что журналы и газеты наши, по

крайней мере в этом отношении, ушли далеко, но только не вперед.



Лет тридцать спустя, в Париже, захотелось мне подвергнуть испытанию

мои прежние юношеские ощущения и сочувствия. Девица Жорж уже не

царствовала на первой фрснцузской сцене, сцене Корнеля, Расина и Вольтеиа:

она спустилась на другую сцену, мещанско-мелодраматичесеую. Я отправился к

ней. Увидев ее, я внутренне ахнул и почти пожалел о зеленом, измятом капоте и

кухонном ноже; во всяком случае, тогда была, по крайней мере, обоюдная

молодость. Теперь предстала передо мной какая-то старая баба-яга, плотно

оштукатуренная белилами и румянами, пестро и будто заново подмалеванная

древняя развалина, изображенный памятник, изуродованный временем обломок

здания, некогда красивого и величественного. Грустно мне стало за нее и,

вероятно, за себя.



Она уверфла, что очень хорошо помнит и Москву, и меня. Спасибо за

добрую память! Но от того было не легче. Вот новый удар по голове поэзии

моей.



В виду одна печальная прозаическая изнанка. Можно ли было, глядя на

эту безобразную массу, угадать в ней ту, которая как будто еще не так давно

двойным могуществом искусства и красоты оковывала благоговейное внимание

многих тысяч зрителей, поражала их, волновала, приводила в умиление, трепет,

ужас и восторг? Как! - говорил я, печально от нее возвращаясь, - эта баба-яга

именно та самая, которая в сиянии самовластительной красоты передавала нам

так верно и так впечатлительно великолепные стихи Расина, еще и ныне

звучащие в памяти:



Dieux, que ne suis-je assise a l'ombre des forets! Quand pourrai-je au travers d'une noble poussiere Suivre de l'oeil un char fuvant dans la carriere?



Она произносила эти стихи как будто в забытьи, протяжно, словно

невольно и бессознательно. При первых двух стихха она сидела на креслах, при

третьем она немного привставала и наклонялась с движением рук, чтобы

выразить, что она следит за колесницей.



Помню, что при восторге и юношеской неопытности моей, мне не

нравилась эта матер
Страница 52 из 105 Следующая страница