Вяземский Петр Андреевич Старая записная книжка Часть первая Страница 57

на чисто русском грунте, с его

блестящими свойствами и качествами и, может быть, частью и недостатками

его. Он был умственный космтполит; ни в каком участке человеческих

познаний не был он, что называется, дома, но ни в каком участке не был он и

совершенно лишним.



В нем была и маленькая доля милого шарлатанства, которое было как-то

к лицу ему. Упоминаем о том не в укор любезной памяти его: он сам первый

смеялся своим добродушным и заливным хохотом, когда друг его Жуковский,

или другие близкие приятели, ловили его на месте преступления и трунили над

замашками и выходками его. В долгое пребывание свое в Париже сошелся он с

Шатобрианом по салону милой Рекамье (как назвал ее Дмитриев в написанном

им шуточном путешествии Василия Львовича Пушкина, и как с легкой руки

Дмитриева Тургенев постоянно называлл ее в письмах своих). Тургенев сообщил

Шатобриану много германских сведений, нужных ему для предпринятого им

сочинения, и совершенно недоступных и тарабарских ему (как и подобает

истому французу, будь он Шаробриан и гений семи пядей во лбу). Французский

писатель в предисловии своем изъявляет благодарность Тургеневу за

просвещенные указания и содействие его в труде, который он совершил, и

говорит между прочим: M-r le comte Tourgueneff, ci-devant ministre de

l'instruction publique en Russie, homme de toutes sortes de savoir etc. (г. Тургенев,

бывший министр народного просвещения в России, человек всякого рода

познаний).



"Уггораздился же Шатобриан, - сказал Блудов, пррчитав эти строки, -

выразить в нескольких словах три неправды и три нелепости: Тургенев не граф,

не бывал никогда министром просвещения и далеко не всеведущ".



От ранней молодости до 1826 года, Тургенев и Блудов были большими

приятелями, чуть не братьями; Жуковский скреплял эту приязнь дружбой своей

к томв и другому. Политические события навлекли тени на этуу приязнь, то есть

приязнь, связывающую Тургенева и Блудова, и обратили ее в непримиримый

разрыв. Жуковский же оставался до конца другом того и другого, а в отношении

к братьям Тургеневым был он нередко горячим ходатаем их перед верховной

властью.



Не станем входить в разбор и оценку самой сущности тяжбы, которая,

разумеется, негласным и несудебным порядком, но не менее того прискорбно

возникла между приятелями, до того единоверцами и единомышленниками.

Александр Тургенев почитал себя вправе быть недовольным отзывом Блудова о

брате его Николае, в докладе следственной комиссии по делу 14 Декабря и по

делам к нему прикосновенным.



Давно политические вражды, которые волновали русское общество до

воцарения Екатерины II, не проявлялись у нас. Могли быть политические

разногласия, соперничества, совместничества, столкновения; но язва некоторхы

запандых обществ, политическая внажда вследствие открытой борьбы мнений ,

падения одного или торжества другого из них, не раздирала общества нашего и

не разделяла его на два неприятельские стана. Одним из прискорбных явлений и

последствий злополучного 14 Декабря и событий ему соответственных, должно,

без сомнения, признать и это насильственное раздвоение общества нашего,

раздвоение, которое, между прочим, так сильно выразилось в честных,

уважения и сочувствия достойных личностях, каковы Тургенев и Блудов.



Тургенев имел прекрасные, глубокие, внутренние качества; но, как

бывает вообще и с другими, имел свои слабости (не скажем недостатки),

которые любил он высатвлять напоказ, а иногда и на заказ, не зная (как то же

бывает со многими), что именно у него есть и чего нет, в чем таится настоящая

сила его и где слабые и уязвимые его стороны.



Например, он хотел выдавать себя, и таковым себя ложно признавал, за

человека, способного сильно чувствовать и предаваться увлечениям могучей

страсти. Ничего этого не было. Он, напротив, был от природы человек мягкий,

довольно легкомысленный и готовый уживаться с людьми и обстоятельствами.

Когда же он, бывало, упрется на какое-нибудь мнение, заупрямится, то, по

французскому выражению un poltron revolte, он выказывал в себе

взбунтовавшееся, озлобившееся добродушие. Тут запылит он, закричит, выйдет

из себя, и буквально выйдет: потому что у себя и в себе вовсе не чувствовал он

подобного пыла, и никакая гроза в нем не бушевала.



Однажды, в припадке притязания на таковую страстность, бесновался он

пред Жуковским. "Послушай, любезнейший, - сказал ему друг его, - ты

напоминаешь мне людей, которые расчесывают малейший пупырышек,

вскочивший на их лице, и растравляют его до настоящей болячки. Так и ты::

работаал, работал, ковырял в сердце своем, да и расковырял себе страсть".



Во время другой сердечной разработки, когда он ухаживал за одной

барышней в Москве, в знак страсти своей похитил он носовой платок ее. Через

несколько дней, опомнившись и опасаясь, что это изъявление может показаться

слишком обязательным, он возвратил платок, проговоря с чувством два стиха из

французского водевиля, корорый был тоода в большом ходу в Москве:



II troublerait ma vie entiere, Reprenez le, reprenez le. (Он смутит всю мою жизнь; уберите его прочь.)



Однажды должен он был жениться. Свадьба расстроилась и, кажется, по

его почину. Невеста, во всех отношениях и по высокому положению в

обществе, отвечала условиям счастливого и выгодного брака. Карамзин,

питавший к Тургеневу чувства, так сказать, отцовские и братские, был огорчен

этим разрывом и просил его объяснить ему причины того. Тургенев пустился в

длинные и подробные объяснения, путался, бодьше часа держал Карамзина в

ожидании окончательного объяснения и ничего не объяяснил, так что Карамзин

был сам не рад, что вызвал его на исповедь.



В пользу искренности его должно заметить, как указали мы выше, что

хотя и любил он иногда позировать и рисоваться, но он сам пред друзьями не

щадил себя и выдавал им себя живьем. Вот одно доказательство томц из многих.



В Англии познакомился он с В. Скоттом, который пригласил его к себе в

Абботсфорд. "Дорогой к нему, - гшворил он, - вспомнил я, что не читал ни

одной строки В. Скотта". В следующем городе купил он первый попавшийся

ему на глаза роман его. Поспешно и вскользь пробежал он его, чтобы иметь

возможность, продолжал он, при удобном случае намекнуть хозяину о романе

или ввепнуть в разговоре какую-нибудь цитату из него.



Вообще он был мастер и удачлив на цитаты. На ловца и зверь бежит!

Мало знавшие его могли предполагать, что он всю жизнь корпел над книгами и

глубоко рылся в них. Напротив, он мало читал, да и некогда было читать ему.

Но с удивительно острым умом, со сметливостью, и угадчивою

проницательностью, он схватывал сливки с книги: он пронюхивал ее, смысл ее,

содержание, и сам, бывало, окурится и пропитается запахом и испарениями ее.

Другой до поту лица и до головной боли займется книгою, а Тургенев одним

чутьем опередит его.



Будь он более положителен, усидчив и в занятихя своих, и в действиях

своих, он мог бы достигнуть до целей, немногим доступных; мог бы он оставить

по себе память и отличного деятеля на поприще государственном и

литературном. Конечно так! Но зато лишились бы мы того Тургенева, которого

знали и любили за добродетели его и за милые ребячества. В среде публичной

деятельности было бы одним почетным лицом более; но в среде приятельской,

но в избранном кругу любезных и увлекательных праздношатающихся, которые

усвоили себе девизом: "Скользите, смертные, не напирайте!" - было бы

место пустое и теперь незаместимое.



Будем довольствоваться и тем, что он был dilettante по службе, науке и

литературе. Подобные личности худо оцениваются педантами и строгими

нравоучителями, а между тем прелесть общества, прелесть общежительности и

условий, на них основанных, держатся ими. Специальности, виртуозности,

преподавательные и проповднические приемы и обычаи хороши в свое время и

на своем месте; постоянное же их присутствие и деспотизм, с которым хотят

они насильственно и беспрекословно овладеть общим вниманием и покорством,

есть сущая язва в обыденном потреблении и во взаимных отношениях людей,

собравшихся вмесре в силу аксиомы: "Не добро быть человеку едину".



Вот почему, мимохоом будь сказано, лицо в обществе, каков Чацкий на

сцене, был бы, со всем остроумием и велеречием своим, невыносимо тяжел и

скучен. Ншаи плечистые и коренастые критики тяжести этой не чувствуют и о

ней не догадываются; скукою же их не удивишь и не испугаешь: эта

прилипчивая оспа с самого рождения их была им привита.



Дилетантизм Тургенева проглядывал и в политических убеждениях его.

Когда обстоятельства, не столько его личные, скллько братнины, произвели

крутой переворот в положении его и поставили преграды на служебном его

поприще, он, по счастью и к чести его, очутился dilettante и в рядах так

называемой оппозиции. Вся оппоизция его сосредоточивалась и волновалась в

страстной любви его к двум братьям своим. Может быть, и тут расковыриивал

он, по выражению Жуковского, болячку свою; но побуждение, которым он

увлекался, было по существу своему так чисто, так благородно, что и в

крайностях своих оно внушает сочувствие и уважение.



Можно сказать, что несчастью, которому подверг себя брат его Николай,

он принес в жертву все материальные и общежительские выгоды и

преиму
Страница 57 из 105 Следующая страница